льётся что-то лёгкое, джазовое — ни о чём, но приятно.

Открываю холодильник, достаю творог, нарезаю фрукты.

Всё делаю быстро, ловко — руки заняты, а внутри распирает хорошее настроение.

Настоящее, редкое.

Секс по утрам действительно бодрит.

Ни один фитнес не сравнится — ни по эффекту, ни по удовольствию.

Я даже пританцовываю между плитой и столом — чуть, плечами, бёдрами.

Смеюсь себе под нос.

Вот она, счастливая жена.

Вдруг сквозь радио пробивается звонок.

Номер знакомый. Артемий.

Моментально перестаю двигаться.

Экран светится его именем, и внутри что-то подсказывает — взять.

Сейчас я заставлю его извиняться, гада такого.

— Даш, привет. Извини, трубку не смог вчера взять.

— Сволочь ты, Тёмка. И мужа моего спаиваешь.

— Да, грешен. Каюсь.

— А за свои провокации не хочешь покаяться?

— Какие провокации?

— Насчёт моей груди… и что ты там ещё наговорил Марку?

Пауза. Он хмыкает.

— Привёл его в тонус. Да мы коротко поговорили о тебе.

Я потом спать ушёл, а они с Ксюхой остались бухать дальше.

Миг.

И я будто выпадаю из собственного тела.

Отклеиваюсь от того места, где стою, и смотрю на себя со стороны —

на застывшую улыбку,

на пальцы, судорожно сжимающие край столешницы,

на лицо с закрытыми глазами.

Открываю их. Возвращаюсь.

В кухню.

В утро.

В реальность.

Туда, где мой муж соврал.

— Даш, ты тут? — спрашивает Артемий.

Глава 26.1

— Конечно. Ты прям там спал?

— Ну да, в комнате отдыха.

— А Марк?

— Ну, он на диване валялся, когда я его разбудил.

— А Ксюшу… Ксюшу-то до дома довезли?

— Ну Марк довез, конечно. Я прямо отсюда к матери поехал. Она, кстати, привет тебе передаёт. Помнит тебя.

— Я тоже помню. Привет ей.

— Так, может, в гости приедешь, поздороваешься?

— Обязательно, — говорю ровно, настолько ровно, что даже внутри становится пусто.

Его дружелюбный, лёгкий тон, словно ничего не было, словно всё — в порядке, вдруг больно хрустит внутри меня, как тонкие кости под тяжестью. Как пляски на костях моей души.

Спросить?

Да разве он ответит.

А может, я всё себе накрутила.

Может, и правда — ничего не было.

Ну бухали.

Ну плавали.

Ну заснули.

ТОГДА ЗАЧЕМ СОВРАЛ?!

Из кванртиры — шаги.

Марк подходит сзади и вдруг нежно целует меня в шею.

Так неожиданно, что я вздрагиваю — и резко дёргаюсь, инстинктивно отстраняясь.

— Ты чего, малыш? О, минералочка, — радуется, и выпивает всю бутылку залпом.

Потом садится за стол, как ни в чём не бывало. Принимается за фруктовый салат.

Подмигивает мне, а я смотрю на него.

На своего любимого мужчину.

И понимаю, что не узнаю.

Словно в моей квартире — чужак.

Словно в моей жизни — посторонний, которого надо выгнать. Прямо сейчас. А лучше — убить.

— Как вкусно, — говорит он. — То, что нужно, Даш.

Я отворачиваюсь.

Смотрю в сторону кухонной стойки.

На чёртовы ножи.

И в этот момент я понимаю…

Я прекрасно понимаю тех женщин, что сидят в тюрьме из-за любви.

Понимаю, как можно взять и пырнуть двадцать раз.

Если ты любил больше жизни — значит, после предательства эта жизнь не должна существовать.

— А ты чего не ешь? — спрашивает он, и голос у него заботливый, почти весёлый. — Только не говори, что опять на диете. Твоё тело шикарно. И не сравнивай себя со всякими костлявыми малолетками.

— ЗАТКНИСЬ! Заткнись! Заткнись! — срываюсь. — ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО!Хватит делать из меня дуру!

Он вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.

— Даш…

Я разворачиваюсь, смотрю прямо в его лицо.

Когда-то любимое.

Красивое.

А сейчас — мерзкое, пустое, уродливое.

— Истеришь на пустом месте.

— Было? — спрашиваю я тихо.

Впервые по-настоящему тихо.

И холодно.

— Что было?

Я смахиваю со стола тарелку.

С грохотом она бьётся о стену, рассыпаясь на белые осколки.

— Ксюша там была! — кричу.

Он замирает.

Потом вдруг успокаивается.

Трёт лицо рукой. Усмехается.

Как будто выдохнул.

— Ну… было разок. По пьяни. Зато теперь я точно знаю — лучше тебя никого нет.

Глава 27.

Я не шевелюсь. Даже вдохнуть толком не могу — грудь сдавило так, что кажется, ещё чуть-чуть, и рёбра просто лопнут.

Лучше бы он соврал. Лучше бы врал до последнего, отнекивался, изворачивался, хватал меня за руки, прижимал к себе и шептал в ухо самую сладкую ложь.

А потом — по-тихому уволил бы Ксению, чтобы не всплыл его обман.

Так бы поступил любящий человек. Даже не так — так бы поступил человек, который ценит отношения. Брак длиной в двадцать лет.

Но Марку плевать. Это читается в его расслабленной позе, в небрежном тоне: «Ну, было по пьяне».

И только глаза… его красивые глаза — кричат о панике.

А может, и это я себе придумала. И любовь нашу тоже придумала.

Дочь выросла, общих интересов нет, даже секс — и тот он пошёл искать на стороне.

Даже лучшая версия событий не помогает.

А может… я сама его оттолкнула? Может, можно ещё всё вернуть?

Самое страшное — я хочу в это верить. Хочу, чтобы он усмехнулся и сказал: «Шутка».

Да, будет скандал, будет битая посуда, но будем мы.

А без этого нас уже нет. «Мы» рассеялись, как пар в остывшей бане.

— Даш, это ничего не значит для меня. Завтра же я её уволю, чтобы ты не думала, что это будет продолжаться.

— Лучше уволь меня, чтобы Ксения не думала, что ты всё ещё сохнешь по своей старой кошёлке.

— Смешно, — он и правда скалит зубы, уголки губ чуть подрагивают. Ему весело. Весело, когда мой мир полыхает, словно после пожара. — Но я предпочитаю остаться со своей любимой старой кошёлкой.

— Вот только старая кошёлка больше не предпочитает тебя, — подхожу и убираю со стола свою тарелку. Не мою, не ставлю в раковину — просто выкидываю в мусорку, слыша сухой стук фарфора о пластиковые стенки.

— Ну я понял, понял, ты расстроена. Можешь сказать, что была права.

— Спасибо за разрешение.

Шагаю в сторону спальни.

Можно выгнать Марка, но он из принципа не уйдёт, а на фоне стресса может и больно сделать. Лучше самой.

Тихо. Без паники. Без слёз — хотя они застряли