— Я чувствую, — тихо ответила Лена. — Магия Таро просыпается, но не плавно, а рывками.

— А Воронцов? — спросил Алексей. — Вы же знакомы? Я проходил мимо их особняка. Там какие-то люди в форме, они опечатали дверь.

— Это из-за доноса, — Лена поморщилась. — Ржевальский донёс в Магическую коллегию, что Воронцовы хранят запрещённые артефакты, старые колоды, манускрипты. Теперь Дмитрия вызвали на "беседу". Формально как эксперта, но по факту изолировали, чтобы не мешал.

— То есть, он не в тюрьме?

— Пока нет, но если магия продолжит бунтовать, власти начнут искать виноватых. А кто виноват? Те, кто связан с картами.

Алексей сжал кулаки. Лена быстро тасовала колоду. Карты ложились на стол одна за другой. И вдруг одна выпала — сама, без её воли.

Башня.

Алексей дотронулся рукой до карты — и замер. Его глаза затянулись дымкой.

Норта на мгновение увидела то же, что видел он: себя, идущую по бесконечной лестнице. Спотыкающуюся, но встающую, испуганную, но упрямую.

А потом видение схлынуло.

— Она там, — одними губами прошептал Алексей, — идёт наверх.

— Старое рушится, — трактовала тем временем Лена, — это неизбежно. Готовься, могут быть вспышки, видения, может, даже магические бури.

Окошко заморгало и потухло. Норта выдохнула и продолжила подъём.

***

Лестница дрожала всё сильнее. Каждый пролёт открывал новые видения, они вспыхивали прямо в воздухе, прожигая реальность, как кадры старой плёнки.

Вот люди в мундирах входят в особняк Воронцовых. Они ничего не ломают, не крушат, просто ходят по комнатам, заглядывают в шкафы, составляют описи. Рябина у окна вздрагивает, роняет несколько листьев.

Ещё один пролёт лестницы и новый мираж.

Ржевальский стоит в своей комнате перед зеркалом и улыбается своей хитрой улыбкой. Рядом на столе лежит перстень Воронцовых, тот самый, который он когда-то украл. Камень в перстне тусклый, мёртвый, но Ржевальский всё равно довольно потирает руки — донос сработал.

Ещё выше, шаг за шагом...

Отец Норты сидит в светлой комнате с высокими окнами. Не камера, скорее кабинет. Перед ним на столе лежат старые книги, которые он сам же и принёс. Двое людей в штатском задают вопросы, записывают ответы. Отец отвечает спокойно, но пальцы его чуть заметно дрожат.

Каждое видение било Норту, как удар хлыста. Она споткнулась, упала на колени, рассадив их о каменные ступени. Встала и тут же снова споткнулась. Снова встала и отряхнула свой изрядно поистрепавшийся в дороге плащ.

Медальон пульсировал, хотя Нора и молчала, но её присутствие чувствовалось, как рука, которую не видишь, но знаешь, что она рядом.

***

Башню трясло всё явственнее. Кое-где стены уже пошли мелкими трещинами.

В реальности Алексея земля дрожала тоже. Люди на улицах замирали: кто-то хватался за сердце, кто-то смотрел в небо, где на чистом небе вдруг полыхнула молния. По городу прокатился гул, и, кажется, не гром, а что-то другое, глубокое, идущее из-под земли.

Синхронизация. Миры схлопывались в одну точку.

Алексей посмотрел на карту и вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Две маленькие фигурки, летящие вниз с рушащейся башни: он и Норта, они падали вместе. В разных мирах, но падение было одним на двоих.

— Держись, — прошептал он.

Норта, споткнувшись в очередной раз, услышала эти слова. Или не услышала, а почувствовала. Она, кряхтя, поднялась и пошла дальше.

***

Лестница кончилась внезапно. Просто оборвалась, и Норта вышла на ровную каменную площадку: здесь не было стен, ни потолка, только серое, давящее небо, которое нависало так низко, что Норте пришлось пригнуться. И воздух здесь был другим, каким-то спёртым, как в подвале, хотя вокруг не было ничего, кроме открытого пространства.

В центре площадки стоял Атлант. Норта узнала его не по описаниям из книг, она узнала его по тому, как он застыл. И это был не просто старик, держащий небо, это была статуя.

Серый камень проступал сквозь кожу. Левая рука уже полностью окаменела: пальцы, запястье, локоть, всё было неподвижно, покрыто сетью мелких трещин. Каменная кора ползла вверх по плечу, добиралась до шеи, волосы на затылке превратились в пучок тонких каменных нитей. Лицо застыло в гримасе, рот приоткрыт, глаза выпучены, будто в последний миг он увидел что-то ужасное.

— Атлант? — позвала Норта.

Каменные губы дрогнули, и с трудом, со скрежетом, из горла вырвался хрип:

— Уходи... Не смотри... на меня...

— Что с тобой случилось?

— Персей... — слово давалось с таким трудом, будто каждую букву приходилось выламывать из камня, — он показал мне голову Медузы... И я... я превращаюсь. Вот уже тысячу лет... Медленно... Изнутри...

Норта подошла ближе.

— Медуза, — повторила она, — я знаю её.

— Все знают... — прохрипел Атлант, — она чудовище... Она убивает взглядом... Она...

— Нет, — Норта перебила его, — ты не знаешь! Её прокляли, Афина прокляла её за то, что Посейдон... — она запнулась, — в общем, она не чудовище, она жертва.

Атлант замер, даже каменная кора перестала ползти на секунду.

— Жертва? — переспросил он.

— Да, и я видела её, говорила с ней. Она отдала мне часть себя, — Норта полезла в котомку, нащупала маленький флакончик — тот самый, что сделала в лаборатории Мага, смешав каплю Медузы с другими ингредиентами, — вот!

Она вытащила флакон: внутри плескалась тёмная, густая жидкость. На свету в ней мелькали искры, в точности как те, что Норта видела в глазах Медузы.

— Что это? — спросил Атлант.

— Духи. Я сделала их в самом начале пути. Там есть капля Медузы, её боль, её проклятие, но не только. Там есть ещё кое-что.

— Что?

— Прощение... — Норта откупорила флакон. — Она простила тех, кто её проклял, отпустила. И я думаю... может, это поможет и тебе.

Атлант смотрел на неё своими выпученными глазами. В них, глубоко внутри, за мутной пеленой ужаса, мелькнула искра надежды.

— Если это шутка... — начал он.

— Не шутка.

Норта шагнула к нему вплотную и вылила содержимое флакона ему на голову.

Жидкость растеклась по каменным волосам, потекла по лбу, по щекам, по застывшей бороде.

Атлант закричал. Крик был страшным, не человеческим, а каким-то каменным, скрежещущим. Норта зажала уши и отступила назад. Она видела, как каменная кора на его руке пошла трещинами, но трещины были не те, что убивают, а те, что освобождают. Кусок камня отвалился, и под