– Кого ты подозреваешь?

– Еще никого, но я уверен, что этот человек из аристократии.

– Хорошо. Я не смогу сказать тебе, где достать те реликвии, но все-таки дам одну из них.

Фальго опешил. Лайс улыбнулся:

– Да, я дам тебе ее, однако теперь ты мой должник. Если ты не найдешь нужного человека, я все равно стребую свое. Помни, ты вверил мне свою жизнь, и на тебе останется долг, даже если со мной что-то случится. Ты по-прежнему считаешь это равноценным обменом и хочешь его?

Он говорил до того спокойно, что в каждом слове слышалась какая-то зловещая сила. Весомее всего было то, что они заставляли задуматься о причинах поступков и, конечно, об их цене. Но об этом Фальго уже думал, и решение было неизменно. Последствия и риски он мог оценить, а жизни, обмененные на фальшивки, все равно стоили больше.

– Зачем вам помогать мне? Чего вы хотите?

– Это не помощь, а инвестиция в новый проект, который может принести мне хорошую прибыль. Если же нет, то сын богатого землевладельца станет моим должником – хотя бы так.

Новый проект? У Фальго было два ответа: или Лайс имеет достаточно подделок, чтобы, когда их перестанут производить, торговать ими за огромные деньги, или он знает секрет производства и хочет избавиться от конкурента. Конечно, можно было предположить и то, что так он отводит от себя подозрения. В это уже верилось в меньшей степени, но исключать Лайса из списка подозреваемых все-таки было рано – оба варианта указывали на его связь с создателем подделок.

– Я могу узнать, почему вы не можете сказать, где достать поддельные реликвии?

Линдан посмотрел таким говорящим взглядом, что ему даже не потребовалось отвечать.

– Хорошо. Вы хотите еще о чем-нибудь спросить?

– Нет. Йорн! – позвал Линдан.

Мужчина тут же вошел, словно только и поджидал команды.

– Отдай перстень и иди.

Йорн снял подделку без единого вопроса, положил ее на стол и вышел, закрыв за собой дверь. Линдан подвинул «реликвию» к Фальго.

– Передумал? – Губы ленгернийца тронула ухмылка.

В перстне не было ничего особенного: без всяких изысков или вычурности, не слишком-то большой или объемный. Похожие можно было увидеть у некоторых мужчин – и не отличишь от обычного украшения. И оно стоило?.. Фальго отложил лед и взял перстень в руки – снова ничего особенного.

– Спасибо, герр Лайс. Это поможет мне.

– Хорошо. Если это все, то прощай.

Фальго уже коснулся ручки двери, как послышалось:

– Постой. Знаешь, о чем я думаю? Придумать подобное мог только человек в крайней нужде, чтобы хоть на толику прикоснуться к той силе, которую дают реликвии. Зачем она ему?

– Так вы знаете?..

– Нет, я же сказал. Иди.

Фальго миновал зал «Лисы и гончей» и с радостью, достойной возвращения к свободе, вышел из паба. Час, о котором они с Раймельтом условились, почти истек, и друг беспокойно ходил по другой стороне улицы взад-вперед. Едва он заметил Фальго, тот поднял руку, демонстрируя перстень.

Глава 16. Слышать друг друга, или Секрет крепкой семьи

Отец с Лиретт собирались покинуть столицу только под Новый год. После того вечера у Ларге Фальго несколько раз виделся с ними или говорил по телефону и уже знал ежедневное расписание отца, который отличался постоянством и точностью своих привычек. С восьми до девяти он завтракал в клубе, где собирался деловой цвет Рингейта, и это-то время Фальго выбрал для звонка. Он хотел поговорить с Лиретт, но так, чтобы об этом не узнал отец.

Сестра, как и родители, всегда была ранней птицей – это Фальго единственным в семье ложился в ночи, а вставал, когда некоторые уже начинали помышлять об обеде. Для звонка ему пришлось завести будильник, а вот что Лиретт не спит, сомневаться не приходилось. Действительно, она ответила практически сразу же.

– Привет, это Фальго. Я…

Лиретт тотчас забеспокоилась:

– Что-то случилось?

Фальго почувствовал раздражение: «Я не могу позвонить без причины?» – и начал ходить взад-вперед, насколько позволял телефонный провод. Он тут же осадил себя: сам ведь виноват, что о нем только так и думали. С отцом отношения оставались осторожно-натянутыми, а с Лиретт он вовсе держался, словно между ними несколько поколений родства. Даже мать испугалась бы звонку – они общались письмами, да и то частой переписку было не назвать.

– Все в порядке. Я хотел узнать, собирает ли отец гостей на день своего рождения.

– Боишься, что тебя оставили без приглашения? – фыркнула Лиретт. Фальго отчетливо представил, как она ехидно кривит губы – вполне в ее духе.

– Да. Но отец не мог не пригласить любимую дочь.

– Если ты пытался польстить мне, то вышло плохо. Но не переживай, отец не планировал отмечать.

Это было ожидаемо: если он и вспоминал о дне своего рождения, то только стараниями матери, а попытка уговорить его на торжество превращались для нее в ожесточенное сражение. Видимо, расстояние не позволило ей победить. Фальго бы отец не послушал – да и удивился бы подобным уговорам. Но Лиретт была подходящим бойцом, оставалось только убедить ее выйти на поединок.

– Спасибо. Я правда боялся, что отец не позвал меня. – Фальго заговорил тише, будто смущался собственного признания. – Удивительно, что он не устраивает торжества. В Рингейте не принято не созывать гостей, это воспринимают как грубость или отсутствие денег.

По ту сторону воцарилось молчание. Что же, видимо, Лиретт купилась. Если она ждала предложения, то нарушение традиций могло повредить образу ван Неккерманов.

– Осталось всего три дня. Ты не поздновато спохватился?

«Я только что получил подделку». – Конечно, это объяснение Фальго оставил при себе. Ему была нужна возможность встретиться с ван Келлером и ван Хайденбером и продемонстрировать им реликвию. Увидеть их реакцию. Это не могло доказать вины, но хоть как-то склонить чашу весов в ту или иную сторону и дать новую зацепку – вполне.

А может, он всего лишь пытался ухватиться за воздух, уже в который раз. Фальго отчетливо понимал, что он, будто слепой котенок, тычется во все углы, ищет, а найти не может. Возможно, стоило бросить все, забыть – эта клятая мысль появлялась все чаще. Хотя силы ей все же не хватало, и она по-прежнему стояла в ряду неверных идей.

Так что встреча с двумя аристократами была нужна, но риск Фальго тоже понимал. Он виделся с Раймельтом практически ежедневно и рассказывал, что удалось узнать, а тот передавал Фолькеру Брайнеру. Если что-то случится, они поймут. Но, конечно, это было