он, предал меня. Несмотря на наши, как мне казалось, вполне хорошие, доверительные отношения и взаимовыгодное сотрудничество. Это… это очень сильно ранит. Такое коварство, такое злодейство… что заставляет терять веру в людей.

Барон выслушал меня молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Он некоторое время обдумывал услышанное, а затем начал говорить с такими отеческими, почти мягкими интонациями, каких я от него ещё не слышал.

— Андрей. Так случается. И на вполне хорошего человека могут свалиться довольно сложные обстоятельства. Под угрозой — жизни и здоровья не только его, но и его родственников. Угрозы, неприятности со старшинами гильдии… Могущественные люди знают, как эти обстоятельства обрушить на человека, сломав его. Конечно, не исключено, что он был просто подкуплен. Но и исключить угрозы его близким мы не можем. Поэтому вот так, сразу, записывать всех в предатели, в бездушных и коварных негодяев, нельзя.

Он тяжело вздохнул.

— Но одновременно с этим… я очень рад, что ты, Андрей, остался жив и здоров. Относительно. И пусть это будет тебе уроком. Отдыхай и восстанавливайся. Но сегодня. А завтра я надеюсь, что ты приступишь к своим обязанностям.

В его словах звучал уже не совет, а мягкое, но не допускающее возражений указание.

— Я буду в порядке, господин барон, — ответил я, чувствуя, как слабость снова накатывает волной. — Завтра исполню все договорённости.

Барон кивнул, удовлетворённо, встал и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

«Урок». Какое удобное слово. Оно снимает ответственность с учителя и всю тяжесть взваливает на ученика. «Сложные обстоятельства». «Нельзя всех записывать в предатели». Мудро, барон. Очень мудро и по-отечески. Почти убедил.

Но от этого не легче. От слов барона в груди не рассеялся холодный, тяжёлый ком. Предательство Олдена било не по планам, а по чему-то более глубокому, по остаткам той, старой веры в хоть какую-то предсказуемость этого мира. Я доверял ему. Видел в нём коллегу, может, не друга, но союзника. А он… он просто посмотрел на меня. И в его взгляде не было ни угрозы, ни мольбы о прощении. Был холодный расчёт. Он взвесил риски и выгоды и просто указал на меня пальцем. Как на вещь.

И барон, со всей своей мудростью, не смог выжечь эту горечь. Он лишь присыпал её пеплом благоразумных слов.

Столица для меня теперь заказана. Не исключено, что и в Веленире, в том самом торговом городе, меня уже поджидают. Моя пространственная магия, моё главное умение и преимущество, упёрлось в стену. Я маг, запертый в клетке. И клетка эта — границы баронства фон Хольцберга. Да, здесь меня кормят, лечат, за мной ухаживают. Барон говорит со мной почти как с равным, платит исправно. Казалось бы, чего ещё желать изгнаннику?

Но это — золотая клетка. И ключ от неё держит барон.

Мысль пронзила сознание, острая и ядовитая: «А что, если все они просто используют меня?» Барон — для процветания своих земель и усиления влияния. Слуги — потому что таков приказ. Лиана… Даже её искренняя забота может быть просто частью обязанностей или коварного плана. Я стал ценным активом, живым механизмом для открывания порталов. Удобным, относительно управляемым. И пока я исправно работаю, меня будут беречь, кормить и говорить ласковые слова.

Мне нужно выбраться. Мне нужен план. В столице слишком опасно. Нужно куда-то дальше. За пределы империи? Но для этого нужны деньги, много денег, связи и информация. А где их взять, будучи запертым здесь?

Круг замыкался. Безысходность, тягучая и тоскливая, начала заполнять меня, смешиваясь с физической слабостью.

Завтра… Завтра нужно работать. Открывать порталы. Зарабатывать деньги. А там… посмотрим. Найдём способ. Обязательно найдём…

С этими невесёлыми, обрывочными мыслими сознание снова начало уплывать, погружаясь в сон.

Кабинет в особняке герцога Игниуса был погружён в сумерки. Громадные окна, которые в иное время открывали вид на самую роскошную площадь Аэндорила, были затянуты тяжёлым, тёмно-бордовым портьерами. Воздух стоял спёртый, пропитанный ароматом старой кожи с полок и едким, терпким запахом выдержанного бренди.

За массивным, пустым письменным столом, в глубоком кожаном кресле, сидел герцог. Он не сидел — он утопал в нём, съёжившись, будто от холода. В его руке небрежно висел хрустальный бокал с золотистой жидкостью. Он не пил. Он смотрел сквозь неё на слабое мерцание магического светильника. Глубокие тени лежали в запавших глазницах, а в самом взгляде стояла пустота — та самая, что остаётся после урагана, унёсшего всё.

Он поднёс бокал ко лбу. Прохлада хрусталя не принесла облегчения. Там, за костью, бушевало иное: немое, всесокрушающее горе и ярость, такая белая и тихая, что от неё не кричали, а лишь глухо, изнутри, разлагались. Его наследник. Его плоть, его кровь, его будущее и его грех — всё в одном лице. И этот… этот нищий выскочка-портальщик…

Герцог резко опрокинул в рот остатки бренди. Огонь прошёлся по горлу, но не смог растопить лёд в груди.

Именно в этот момент в кабинете появился Иво. Он не вошёл — его просто не было, и вот он уже есть, стоя в двух шагах от края ковра, застыв в полупоклоне.

— Ваша светлость, — голос Иво был тихим, ровным.

Герцог не повернул головы.

— Говори.

— Операция на портальной площади… почти увенчалась успехом. Наши люди выследили его и накрыли сетью в момент встречи с информатором. Исполнение было почти идеальным.

В кабинете повисла пауза, густая и тяжёлая.

— «Почти», — прошипел герцог, наконец поворачивая к слуге мёртвенный взгляд. — Это слово я оплатил десятью золотыми кронами наёмникам и ещё столькими же этому… этому мерзкому толстяку Олдену. «Почти» не вернёт мне сына.

— Он воспользовался чем-то, чего мы не предусмотрели, — продолжил Иво, не меняя тона. — Это не была обычная телепортация. Слишком быстро. Свидетели говорят о странном искажении пространства. Он либо носит на себе мощный артефакт пространственного смещения, либо… либо владеет уникальной, личной техникой. Он вырвался. Исчез.

Тишина, последовавшая за этими словами, была взрывоопасной. Герцог медленно поднялся из кресла. Его фигура, высокая и мощная, даже в горе не утратившая своей грозной стати, заслонила слабый свет светильника.

— Артефакт… Техника… — прохрипел он, и голос его набрал силу, превращаясь из шёпота в низкий, ядовитый рёв. —