начал таять, сменившись теплом. Уголки губ едва заметно дернулись в подобии улыбки, а руки уже скользили по моей спине, ощупывали плечи, проверяя, нет ли травм.

— Да целая я, – сорвалось у меня шепотом, но останавливать его я не спешила. Напротив, подставила лицо под большие горячие ладони, когда они легли мне на щеки.

Перемежая мое имя короткими тихими вопросами, Темир повторял его одними губами. И в этой подаче оно звучало так красиво и нежно, что мне захотелось зажмуриться.

— Со мной все хорошо...

— Айше! – за спиной раздался всхлип, заставивший меня дернуться.

К моему стыду, я напрочь забыла о Гуле. Забыла и об Умай, подвывающей на полу, и о том, что мы все еще находились черт знает где в степи. Рядом с этим мужчиной было настолько спокойно и безопасно, что хотелось просто замереть и зафиксировать момент.

— Айше! – снова позвала Гульнара с нарастающей паникой.

— Иду, Гуля, – я таки отстранилась, пояснив через плечо: – Ей нужна моя помощь.

— Пришлю табиба, – тут же отозвался Темир, предложив услуги врача, но получил отказ.

— Нет. Гуля чужих не подпустит. Она ослепла и не видит ничего, а еще ей страшно...

От моего последнего замечания в его взгляде опять полыхнуло холодом. Пусть в юрте по-прежнему царил полумрак, я отчетливо разобрала, как вернулся тот самый колючий серый снег.

Темир злился... Теперь он злился, что называется, по-черному. Повторно осматривал и меня, и Гульнару, но уже иначе: наверняка прикидывая в уме, через что нам пришлось пройти. И моя разбитая губа тоже не ушла от его внимания – в лице нокера промелькнуло нечто жуткое, отчего мне стало не по себе.

— Тут будь! – бросил он, откинув полог.

Ответить я не успела. Практически сразу внутрь протиснулись трое воинов из его отряда. Без лишних слов двое из них подхватили под руки обмякших женщин. А третий уволок следом не пришедшего в сознание степняка.

Ненадолго в юрте воцарилась тишина. Но стоило огню в очаге успокоиться, как ночь взорвалась криками, визгом и захлебывающимся женским плачем.

Этот гомон вогнал меня в ступор.

С минуту я так и сидела, прижимая к себе Гульнару. Слезы девчонки уже не удивляли и даже не раздражали, но осознание происходящего все равно доходило медленно, а может быть, я сама отчаянно сопротивлялась этим мыслям. Мой прагматизм, взращенный в другом веке, буквально кричал в голове. И принять то, что должно было случится снаружи, у меня не получалось.

Да, они были виноваты. Все: от Тогрула до Умай. Каждый в караване, кто видел бесчинства баши и промолчал, не сделал ничего, чтобы помочь двум кыз. Но сейчас мне меньше всего хотелось становиться причиной их казни.

Жить с таким грузом на душе... только этого еще не хватало.

Оторвать от себя Гульнару удалось не сразу: девчонка по привычке вцепилась в мой рукав мертвой хваткой. Выводить же ее наружу было нельзя, она и так слышала слишком много, а то, что происходило в центре поселения, не предназначалось для ее неокрепшей психики.

— Успокойся. Я скоро вернусь, – хоть мой голос и звучал мягко, реакцию вызвал противоположную.

Девчонка настолько измотала себя страхом и слезами, что лишь громче разревелась. Но и сил держаться за меня у нее уже не осталось.

— Айше… – потеряв мою руку, она начала шарить вокруг.

— Да приду я! Подожди! – я почти выкрикнула это, борясь с желанием обругать ее. И, заставив себя не оглядываться на испуганное лицо, метнулась к пологу.

Там, по обе стороны от входа, стояли новые стражники – люди Темира. Они молча увязались за мной, не преградив путь: видимо, нокер не давал им приказа меня неволить.

Я бросилась к центру сарая. И вовремя.

Картина, представшая передо мной, была ожидаемой, но еще не завершенной.

Избитого Тогрула держали двое воинов, силой заставив опуститься на колени. Кажется, он находился в полуобморочном состоянии и не оказывал сопротивления. Да и вряд ли смог бы.

Темир стоял прямо перед ним. В отсветах костров блестела сталь, его клинок уже был обнажен. До финала оставались считаные секунды, но закричать я не посмела.

В наступившей тишине Темир и так почувствовал мое присутствие. Он обернулся, поймал мой взгляд и кивком тут же приказал уйти.

Я понимала: вмешаться сейчас значило подорвать его авторитет.

Если я, движимая своей «правильностью», начну просить за этого урода и его пособников, то лишь усугублю участь всех караванщиков. Несмотря на мое высокое происхождение, здесь и сейчас решал он – нокер матери Великого хана. Не я… Именно от него зависели жизни присутствующих.

Темир сверлил меня гневным взглядом, требуя подчинения, но я упрямо топталась на месте.

Мы так и обменивались беззвучными фразами: даже почудилось, что в мой адрес вот-вот полетят ругательства, но он