любого, кто пошел бы против него без фактов. Тихону нужно было взять его с поличным, на горячем, понимаешь? Чтобы никакой «папаша» не смог замять дело. Если уж он вас так легко вокруг пальца обвел, представь, как мастерски он умеет заметать следы перед законом.

Я максимально терпелива. Объясняю так подробно и аккуратно, как только могу. Хотя на деле я взвинчена до предела.

— Какой кошмар, — мама ошарашенно качает головой. — В таком случае все правильно, Денису не место в твоей жизни. Надо вычеркнуть любые воспоминания о нем! — решительно заявляет она.

— Согласна! — мягко улыбнувшись, я облегченно выдыхаю.

— Предлагаю забрать заявление, отозвать обвинение и послать Дениса к чертовой бабушке! Пусть сам барахтается в своем дерьме, а с моей дочери довольно.

— Мам… — у меня отвисает челюсть. — Погоди, мам, ты о чем?

— О тебе, милая! — участливо восклицает она. — Не надо тебе и дальше марать о него руки. Представь какая поднялась шумиха! В нашем поселке только об этом и говорят. Ты же на улицу без пересудов не выйдешь. А мать Дениса? Она столько раз звонила мне. Конечно, я могу понять, как ей сложно — и муж, и сын теперь за решеткой. Так что лучше уж не гневить бога и забыть о них. Материнское горе оно знаешь какое сильное? И тебя заденет, и ребеночка твоего, не приведи господь, конечно.

— Мам, вы совсем что ли?

— Стефания! Не смей так разговаривать. Это все гормоны! Позже ты поймешь, что мы говорим разумные вещи. Если Денис такой урод, как ты говоришь — хорошо, я тебе верю, бог ему судья. Но заявление забери. Давай закончим этот цирк. Мы уедем домой, все утихнет, и начнем жить без этой грязи. Репутацию семьи еще можно спасти. Андрюша, ну что ты молчишь! — взвизгивает папе.

— Стефания, мама права. Жизнь — это не только твои чувства. Существует еще завтрашний день. Ну, посадят его, а нам как жить? Меня на работе заедят! Соседки, которые матери из-за зятя-прокурора завидовали, теперь ей все кости перемоют… А этот твой майор? Он сегодня есть, а завтра его на задании прикопают. Ты подумала, на что ты этого “зародыша” кормить будешь?

Глаза режет слезами. Ну где я виновата? Бессилие, что я ничегошеньки не могу сделать давит в солнечном сплетении.

— Я всё решила, — мой голос еле слышен. Я устала и хочу спать. А еще очень хочу плакать. — Заявление останется. Ребенок родится. А Тихон... Тихон — единственный, кто не торговался моей жизнью ради «репутации». Уходите. Пожалуйста. Просто уходите.

— Ну конечно! — мама вскакивает, нервно одергивая пальто. — Куда там, героиня! Ты посмотри на нее, Андрюша! Гордая какая! А через год приползешь к нам в слезах, когда этот твой солдафон тебя с прицепом бросит, да поздно будет...

— Не бросит.

Голос от двери звучит как выстрел. Короткий, сухой, вибрирующий от такой ярости, что папа невольно выпрямляется, а мама замирает на полуслове. Я поворачиваю голову.

Тихон.

Стоит в проеме в хищной стойке. В руках пакет с соком, взгляд — как у волкодава, который долго наблюдал за чужаками у своей стаи и наконец решил, что пора рвать. Судя по его лицу, он слышал очень многое.

— Визит окончен, — Тихон делает шаг в палату. Он не орет, но в помещении будто резко падает температура. — Стефании нельзя волноваться. А вам, — он переводит взгляд на моего отца, — пора привыкать к мысли, что «репутация» — это когда твоя дочь жива, а не когда у тебя в ванной плитка дорогая.

— Вы не имеете права! — мама пытается вернуть себе лидерство, но голос предательски дрожит. — Мы родители!

— Родители — это люди, обеспечивающие поддержку и защиту, — Тихон чеканит слова так, что у меня самой мурашки по коже. — А вы пришли торговаться. Я навел справки о вашей семье еще в первый день. Знаю и про ремонты, и про санатории. Стеша никуда не поедет и ничего не заберет. У неё теперь есть я. И наш ребенок. Для меня он не «зародыш», а моя кровь. На выход. Провожу.

Глава 49

Тихон

Служба — штука инерционная. Даже когда идешь на повышение, «поле» еще долго дергает за рукав привычными задачами. Но сегодня всё официально. Погоны новые, кабинет выше, а ответственность теперь не за одну группу, а за всё направление.

— Поздравляю, — Ян Бурый жмет мне руку. Крепко, по-мужски. Никакой лишней суеты, только спокойная, железная уверенность.

Ян — это сталь. В нем нет моей взрывной ярости, зато есть холодная, почти хирургическая точность. Пока я пер на рожон, Бурый был тем, кто превращал любой хаос в идеально работающий механизм.

Я лично рекомендовал его на место командира группы, потому что знаю: с ним группа станет безупречным инструментом. Он не просто командир, он — гарант того, что каждый вернется домой.

— Группа на тебе, Ян. Теперь ты будешь писать те отчеты, которые я буду браковать, — я хлопаю его по плечу, — Клим, присматривай там за этим стратегом. А то он, пока всё до идеала не доведет, вообще парней из штаба не выпустит. Следи, чтобы хоть иногда на свежий воздух выходили.

Клим Карый усмехается, кивая.

— Обещаю при необходимости звонить в колокола, товарищ подполковник. Заходи, если заскучаешь в своем новом кресле.

Мы обмениваемся крепкими рукопожатиями. «Чистка хвостов» по службе закончена. Теперь — самое сложное. Гражданское.

Я выхожу на парковку, и телефон в кармане начинает вибрировать. Я улыбаюсь — приятно, когда дома ждут. Вот только, когда смотрю на экран, улыбку сменяет злость.

— Да, — рявкаю в трубку, не скрывая радости.

— Тихон, нам надо встретиться. Это важно, — блеет бывшая жена.

Я смотрю на часы. На прошлой неделе я забрал Стешу из больницы. Пацаны целый праздник устроили, стол на карманные старшего накрыли. Сегодня как и все прошлые дни моя Горемычная (которая скоро станет Черномор) наверняка уже забрала мелкого пакостника и готовит ужин. И я должен променять уютный ужин дома на… это?

— Мне не интересно. Все вопросы решай через суд.

Я уже отвожу трубку от уха, чтобы сбросить вызов, как слышу визгливое:

— Я уезжаю, Тихон!

Прикладываю телефон обратно к уху:

— Тогда говори сейчас.

— Это… правда не телефонный разговор. Я на счет документов на детей.

— Хочешь написать отказ?

— Если ты хочешь. Меня все-равно здесь больше ничего не держит.

Меня так и подмывает уточнить, сваливает ли она потому, что Прокофьева осудили на пожизненное, а Турбанову дали пятнадцать. Когда в городской прокуратуре поняли, что подчиненным не отвертеться, на них повесили