лицу, ресницы слиплись, а взгляд… в нем столько нерастраченной нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он целует меня — простое, короткое касание губ, которое греет сильнее кипятка.

— Я подожду в комнате, — хрипло говорит он и выходит, оставляя меня в облаке пара.

Удивительно, как человек с его жестким родом деятельности так тонко ощущает границы. Он дает мне эти пять минут, чтобы я просто выдохнула и стряхнула оцепенение.

Обернувшись в пушистое полотенце, я иду в спальню, которую он когда-то уступил мне. Вхожу и я кожей чувствую это густое, концентрированное внимание, от которого по телу пробегает стадо мурашек. В комнате полумрак, но мне не нужно много света, чтобы видеть, как темнеют его глаза, когда я останавливаюсь напротив.

В прошлый раз нами руководил страх потери, мы торопились, задыхаясь от собственной жажды. Сейчас времени — целая вечность, и от этого ожидания внизу живота тянет так сладко, что сводит пальцы на ногах.

Я просто развязываю узел на груди. Полотенце тяжелым комом падает к моим ногам, оставляя меня совершенно беззащитной и обнаженной под его взглядом. Тихон медленно выдыхает.

И этот звук — лучшая похвала.

Он делает шаг ко мне, обхватывает мои ладони своими — теплыми, чуть шершавыми — и подносит их к своим губам. Целует пальцы, суставы, не сводя с меня глаз. А затем притягивает за талию, вжимая мой голый живот в свои бедра. Я чувствую, как его член — твердый, горячий, уже готовый — упирается в меня через тонкую ткань его домашних штанов.

— Моя… — шепчет он мне в губы, и я буквально плавлюсь от этого собственнического тона.

Я больше не присвоенная, а всецело его.

Я тоже это чувствую.

Его поцелуй теперь другой. Не бешеный, не рваный, а глубокий и бесконечно долгий. Он вылизывает мой рот, смакует вкус, пока его руки начинают свое неспешное исследование. Одна ладонь ложится на затылок, направляя, а вторая накрывает грудь. Тихон слегка сжимает податливую плоть, а затем большим пальцем начинает дразнить сосок. Медленно, с нажимом, пока я не начинаю стонать ему в рот.

Я чувствую, как мои соски становятся колючими, пиками вонзаясь в его ладонь. Тихон отрывается от моих губ, опускается ниже, обдавая кожу жарким дыханием. Он берет одну грудь в рот, захватывает глубоко и начинает сосать — размеренно, сильно, заставляя меня выгибаться и вцепляться пальцами в его плечи.

— Тихон… — мой голос срывается на хрип.

— Шшш, Стеша. Вся ночь наша.

Он опускается на колени, и я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть от предвкушения. Его руки разводят мои бедра, пальцы уверенно находят вход, который уже сочится смазкой. Он проводит подушечкой по клитору, слегка надавливая, и я чувствую, как внутри все пульсирует, требуя его.

Тихон не торопится. Он целует внутреннюю сторону моих бедер, покусывает нежную кожу, а затем накрывает мой клитор языком. Это не тот животный порыв, что был раньше. Он ласкает меня так, будто изучает новую карту, ведет языком вверх-вниз, засасывает, заставляя мою вагину судорожно сжиматься. Я стою, едва удерживаясь на ногах, и чувствую, как распадаюсь на части от этого концентрированного удовольствия.

Когда он наконец поднимается и избавляется от штанов, я не могу отвести взгляд. Его темный, с надутыми венами член дергается в такт его тяжелому дыханию. Я тянусь к нему, обхватываю рукой, проводя по гладкой головке. Тихон шипит, закатывая глаза, и я упиваюсь этой его реакцией.

Такой откровенный в своем наслаждении.

Он подхватывает меня, укладывая на кровать. Я развожу ноги, приглашая его, и Тихон медленно, дюйм за дюймом, начинает входить.

Это не рывок. Это плавное, почти торжественное воссоединение. Я чувствую, как он растягивает меня, как заполняет до самого предела. Когда он погружается на всю глубину, до тугого давления в самом низу живота, мы оба замираем, ловя этот момент абсолютной, одуряющей полноты.

— О боже… — я всхлипываю, а Тихон слизывает капельку пота с моего виска. — Боже…

— Ты такая тесная, Стеш. Пиздец как соскучился, — он накрывает мою ладонь своей, переплетая пальцы, и начинает медленно двигаться.

Толчки длинные, размашистые. Он занимается любовью — пошло, откровенно, но с такой невероятной нежностью. От интимности, от его ко мне любви сбивается дыхание.

У меня никогда не было ничего более настоящего.

Его таз с глухим стуком встречается с моим, при каждом движении он задевает мой клитор, выбивая из меня рваные, высокие стоны.

— Охуенная. Какая же ты охуенная…

Смотрю в его глаза — темные, лихорадочные. В них нет масок, только честный, мужской кайф. Это так пошло и так правильно: видеть его таким настоящим, пока он глубоко вбивается в меня, не прерывая контакта.

Внутри всё натягивается. Ритм становится жестче, влажные звуки — громче. Впиваюсь ногтями в его лопатки, чувствуя, как из глубины поднимается горячая волна.

Тихон прижимает мои колени к груди и вбивается до предела, вышибая из меня воздух. Откровенно кричу, окончательно теряя связь с миром.

Тихон кончает следом с коротким хриплым стоном. Я чувствую каждую горячую пульсацию внутри. Его тело содрогается, а рваное дыхание обжигает мне шею.

Глава 45

Стефания

Это утро я со всей ответственностью называю лучшим в своей жизни! Просыпаюсь от вкусного запаха, что распространился по квартире. Вхожу и любуюсь голым торсом своего мужчины.

— Осваиваешь новую профессию?

— Всего лишь яичница, зато с любовью, — торжественно заявляет он.

— Фи, как приторно-сладко это звучит.

— Наслаждайся, ночью дам по заднице, — он подмигивает мне и притягивает за талию: — Чувствуешь себя как?

— Замечательно! Но мечтаю о душе и зубной пасте, — сморщив забавную моську, изворачиваюсь и сбегаю в ванную.

Мы завтракаем в таком же настроении. Потом я мою посуду, пока Тихон обнимает меня сзади, не забывая оглаживать грудь и мять попу.

— У меня Стешезависимость.

— Надо показать тебя врачу!

— Доктор, я весь ваш! — нарочито-сексуально шепчет мне на ухо.

Хохоча и подкалывая друг друга, мы одеваемся, потом спускаемся к машине. По дороге атмосфера ощутимо накаляется. Меня это тревожит. То и дело я бросаю на Тихона обеспокоенные взгляды, заламываю пальцы, не желая спрашивать в дороге. Но когда Тихон паркуется у здания ФСБ, то заговаривает первым:

— Ты должна кое-что узнать, Стефания. Я должен был сказать еще вчера, но… не смог. Самое тупое малодушие, даже оправдать это нечем. Прежде, чем ты услышишь, хочу, чтобы ты знала: если после этого разговора ты решишь, что не хочешь быть со мной, я оставлю тебя в покое. Достаточно будет озвучить. С деньгами и жильем, разумеется, я помогу…

— Тихон,