неизвестно, что это вы на нее влияете? Где вы только взялись на нашу голову?! У Стефании был билет в жизнь, возможность иметь счастливое, безбедное будущее, а вы… — она продолжает и продолжает галдеть.

Я смотрю на свои пальцы, сжатые в кулак. Хочется разбить что-нибудь. Желательно — чью-нибудь иллюзию про «счастливое будущее».

— Послушайте меня внимательно, — я понижаю голос до того самого регистра, от которого у моих бойцов холодеет в животе. — Ваша дочь сейчас в больнице. Она едва не потеряла ребенка из-за вашего «достойного человека». И если вы еще раз позвоните и попытаетесь втянуть ее в это дерьмо — я лично займусь вашей репутацией. И поверьте, мне есть что рассказать прессе.

В трубке воцаряется гробовая тишина.

— Ребенка? Какого ребенка? — лепечет она.

— Моего, — отрезаю я и сбрасываю вызов.

Я выключаю ее телефон полностью. Все. Больше никакой внешней грязи. В этой палате — стерильная зона.

Захожу обратно. Стеша смешно морщит нос во сне. Она даже не знает, что через полчаса Таня привезет сюда пацанов — они вытрепали сестре все нервы, требуя «свидания через стекло».

Я сажусь обратно на стул. Впереди — война с адвокатами, тонна дерьма в прессе и ее «святые» родственники, но сейчас это подождет. Весь мой ресурс сейчас — здесь, в этой гребаной капельнице.

— Побуду твоим личным куполом, птичка, — бормочу я, прикрывая глаза. — Только живите.

Глава 48

Стефания

Удивительно, как иногда распоряжается судьба. Первая же близость с Тихоном принесла малыша. Оказывается, я была беременна, когда считала, что Тихон погиб. Когда прикладывала руку к животу и молила бога о милости. Когда рыдала, что пришли месячные. Я думала, что это из-за нервов они такие скудные, оказалось, что они вообще пошли из-за нервов. Это спасло нашего с Тихоном малыша — не представляю, что сделал бы Денис, если бы узнал, что я беременна от Тихона.

— Стеша… — мамин голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю. — Слава богу, тебе лучше. Мы места себе не находили.

Я встречаюсь с ней взглядом. Сердце ёкает, мне очень хочется поговорить с ней. Возможно теперь, когда у нее было время обдумать мои слова, слова Тихона и посмотреть информацию в медиа, она займет мою сторону? Папа стоит чуть позади, хмурый и молчаливый. Зачастую он полагается на мнение мамы.

— Привет, мам. Пап, — я рада, что они здесь. Я скучаю по ним.

— Как ты себя чувствуешь, милая? Мы с папой принесли тебе разные вкусности.

— Спасибо большое! Вы садитесь. Я довольно хорошо себя чувствую, но врачи пока не хотят отпускать меня из больницы. Так что отдыхаю вот, — я слабо улыбаюсь, стараясь сбить общее напряжение. — Я… на самом деле я очень испугалась. Я же беременна, мам. Врачи едва спасли ребенка.

— Хорошо, что все хорошо, — мама берет меня за руку. — Но это не ребенок, зайка. Это еще эмбрион.

Знаю, что по медицинским меркам так и есть. До одиннадцати недель это эмбрион. Но все-равно неприятно.

— Это мой малыш, — мягко поправляю, сжимая ее ладонь. — Ваш будущий внук.

Мама опускает глаза, мнется, решаясь сказать.

— А может, стоит повременить?

— Ч-что?

— Понимаешь, на таком маленьком сроке осложнения крайне нежелательны.

— Они на любом сроке нежелательны, мама.

— Конечно, но сейчас там только зародыш. Возможно, лучше отпустить его, а потом начать заново? Тетя Света из поликлиники говорила, что ее двоюродная племянница Дарья, ну, они жили напротив, когда мы только переехали…

— Он уже во мне, мама. Растет, развивается. Меня не интересует история тети Светы и ее внучатых родственников. Я говорила с врачами, с моим ребенком все хорошо.

Мама поджимает губы, папа смотрит в окно, будто наш разговор — фон работающего телевизора.

— Ну раз мнение матери вообще ничего не значит…

— Не в этом вопросе. Я прошла не один осмотр.

— У меня опыт есть. Я тебя носила вообще-то. Ну, как знаешь. Ладно, вы молодые, решать вам, конечно. Пусть так. Я поддержу тебя в любом решении.

— Спасибо, — я снова натягиваю улыбку, но сейчас хочу, чтобы они ушли. Мне неприятно. Я берегла себя, Тихон берег меня не ради этого.

— Дочь, ну не дуйся, — мама снова тянется к моей руке, но я поправляю одеяло, незаметно отодвигаясь. — Мы же как лучше хотим. Сама посуди: Денис сейчас под следствием, этот твой Тихон… у него уже двое детей. Ты представляешь, какая это обуза? С вашим трое. И это если все хорошо. А если действительно отклонение какое. Нужно же ко всему быть готовыми. А если он завтра на задание уедет и не вернется? На что ты рассчитываешь? На его пенсию?

Мама незаметно стукает папу по ноге, и он наконец отрывается от созерцания больничного двора.

— Мать дело говорит, Стеша. В жизни вообще мало чего как в кино бывает, а кушать хочется всегда. Памперсы, счета, продукты, а с маленьким дитем на руках — так и вообще. Это ты пока беременная ко всему готова, а как родишь и поймешь, куда вляпалась — так и все, туту — сушите весла, собирайте сети.

— Стеш, мать-одиночка — это очень сложно. Сеседи уже шушукаются, а если ты еще и родишь не пойми от кого, — она прерывисто вздыхает. — ох ты боже, позора не оберемся.

— Это точно, — кивает папа.

В горле встает горький ком. В этой стерильной палате мне вдруг становится нечем дышать. Мои родители, люди, которые должны были первыми обнять и вступиться, манипулируют страхом — за здоровье ребенка, перед будущим, перед обществом.

— Я рассчитываю на себя, — отвечаю, и мой голос звучит непривычно хрипло. — И на Тихона. Он был со мной все это время. Сторожил, чтобы я высыпалась и не волновалась.

Я не озвучиваю вслух продолжение фразы, но моя жалость о том, что Тихона нет рядом в эту секунду очевидна.

— Ну конечно, — мама закатывает глаза. — Он напел тебе в уши, а ты и рада. Стеша, вспомни, как Денис о тебе заботился! Какой ремонт…

— Ремонт? — я перебиваю ее, а в глазах на секунду темнеет от злости. — Мам, этот ремонт оплачен моими нервами и страхом. Тебе правда кафель важнее того, что он со мной делал?

— Все было настолько плохо? — тихо спрашивает она.

— Очень плохо, мам. Тихон помог ФСБ взять Дениса на горячем. Денис топил меня, понимаешь? Физически топил в реке. Я так испугалась…

— А майор твой что, просто стоял и смотрел?

— Мам, он не просто стоял. Он командовал захватом. Против прокурора с его связями нельзя выйти с одними словами — он бы раздавил