невольно зажимаю и разжимаю ладонями уши. Я забилась в угол и не высовываю носа. Разговор… ничем хорошим это не закончится. А я… я — свидетель. Они так праздно обсуждают трупы, будто говорят о погоде. Одним больше, одним меньше…

Страшно до тошноты.

— Я вырастил себе подобного козла. Только в отличие от тебя я сам прогрыз себе путь. Ну ничего, я из тебя прокурора сделал, я тебя и сниму.

Денис смеется. Мерзким гоготом, от которого у меня ползут ледяные мурашки.

— Тогда и ты полетишь, папаша. Все узнают, какие дела вертел генерал Турбанов. У меня все документы есть, понял?

— Перестраховался, значит.

— А ты думал, я тебе свою жизнь доверю? И кто из нас после этого идиот?

Щелкает сообщение, я замираю. Следующая фраза Турбанова звучит совершенно другим голосом:

— Ты. Абсолютный идиот, Денис. Все, что ты наговорил здесь полетело твоей матери. Мне похуй, что она скажет, но как родитель, потерявший ребенка. Это объяснит ей, что иначе я не мог поступить. Ходи и оборачивайся. И помолись. Тебе осталось не слишком долго.

Дверь хлопает. Спустя какое-то время я слышу медленные шаги.

— Ты все слышала?

— Я… а… не… я ничего не поняла…

— Собирайся, Стефания.

— К-куда?

— Развеемся. Не хочу, чтобы старый мудак мешал нашему воссоединению. Я приготовил для тебя сюрприз. На реке.

Глава 41

Мы едем молча.

Денис ведёт машину слишком спокойно — так спокойно, что от этого становится ещё страшнее. Он всегда любил скорость, резкие манёвры, музыку на всю громкость. А сейчас — тишина. Только двигатель урчит ровно, как будто ничего не происходит.

Я смотрю в окно.

Огни города постепенно редеют. Асфальт становится темнее, редкие фонари выхватывают из темноты куски дороги. Река где-то рядом — я чувствую это по влажному холодному воздуху, который просачивается через приоткрытое окно.

— Ты молчаливая сегодня, — говорит Денис.

Я пожимаю плечами.

— День странный.

Он усмехается.

— Многогранный, я бы сказал.

Я осторожно поворачиваю голову. Его профиль освещает приборная панель — бледный, напряжённый. На виске дергается жилка. Руки на руле сжаты так, что костяшки побелели.

Он злится.

Но не на меня.

На весь мир.

И это, пожалуй, ещё хуже.

Через несколько минут машина сворачивает с дороги. Колеса шуршат по гравию, потом останавливаются. Я вбираю в себя буквально каждый шорох. Само собой получается.

— Приехали.

Я выхожу следом за ним.

Ночь холодная. Над рекой висит легкий туман, и вода кажется почти черной. Где-то далеко шумит течение.

Я снова оборачиваюсь на дорогу — никого. Все время вертелась, но вопреки ожиданию, ни одна машина так и не свернула за нами сюда. Никаких следов слежки по киношным меркам.

— Нравится?

— А? — я отворачиваюсь от дороги и прослеживаю за его взглядом.

Только сейчас мои глаза выхватывают настил. Он уходит прямо в воду, поэтому я не заметила сразу. На нем накрыт стол, который больше подошел бы дорогому ресторану, чем этому пустому берегу. Я не знаю, что в тарелках, но даже с такого расстояния понятно, что ужин выглядит слишком красивым для того, чтобы быть настоящим. Он напоминает последнюю трапезу перед электрическим стулом.

Сглатываю.

— Может… полюбуемся?

— Пойдем ближе, — Денис мягко подталкивает меня. — Оттуда вид еще лучше.

— Я немного боюсь воды. Холодно…

Я не хочу туда. Колени дрожат, от страха откровенно колотит. Могу представить, какие одичалые у меня глаза.

— Не переживай, детка. Скоро все закончится.

— Послушай, — собрав в кулак остатки смелости, я поворачиваюсь к нему лицом. — Я хочу домой. Я не хочу… — спотыкаюсь на слове. — Мерзнуть.

Денис смотрит на меня внимательно, почти ласково. Он доволен собой. Всегда доволен, когда все идет по его плану.

— А я не спрашивал, чего ты хочешь, Стефания.

Больно схватив за запястье, Денис буквально тащит меня к столу и грубо усаживает на стул.

— А теперь выпьем за все хорошее, что между нами было. Его ведь было достаточно, верно?

Он торжественно открывает бутылку шампанского, разливает в бокалы, передает один мне. Я принимаю, хотя пить не собираюсь. Руки ходят ходуном, дышать больно.

Я знаю, чем закончится этот вечер.

Он уже делал это.

Я уверена, уверена, что ни в какую за границу Елизавета не уехала. Она… Он ее утопил.

Осознаю, что не разрыдалась в истерике только из веры в Тихона. Мне просто не во что верить, господибоже. Просто не во что.

А если Тихон не успеет…

А если под окнами был не его человек, а настоящий мойщик окон… Или человек Дениса…

Тихон, спаси меня пожалуйста. Я так хочу жить. Очень-очень хочу.

— Когда я нашел тебя в той деревне, ты была совсем другой, — Денис смотрит на меня как-то иначе. Оценивающе, наверное. Хотя где-то на дне его взгляда мелькает брезгливость.

Тяни время, Стеша. Тяни. Время. Тихон успеет. Должен успеть.

— Я была юной и верила в чудеса. Но и ты был другим, Денис.

— Возможно. Но в чудеса не верил.

Он улыбается. Свечи делают его лицо мягче, чем оно есть на самом деле.

— А может, и верил? Ты устроил для меня такой вечер, — я восторженно оглядываю обстановку. — Река, луна, огни свечей. Романтика!

Я смотрю на воду. Она кажется густой и тяжелой.

Коробит.

Денис усмехается и кивает. Отпивает вино и какое-то время молчит. А я не знаю, что мне сказать ему. Боюсь молчать, но и говорить боюсь. Все, что угодно может разозлить и спровоцировать.

— А я хотел с тобой семью, Стефания, — его тон… Он говорит это так спокойно, словно делится планами на отпуск. — Дом, детей. Нормальную жизнь.

Не отвечаю. А что сказать? Что родить от психа хуже, чем утопиться в этой самой реке?

— Но тебе было мало красивой жизни. Захотелось внимания, взглядов. Свободы. Женщины очень падкие на все это. В деревне ты казалась мне другой.

— Я была совсем девчонкой, Денис, — я натужно улыбаюсь. Конечно, я не была “совсем девчонкой”, но что-то же говорить надо. Возмущаться не вариант.

— Люди всегда предают. Ты не исключение.

Он ставит бокал на стол.

Я заставляю себя поднять глаза.

— Я не… все не так…

Он тихо смеется.

— Ты сбежала.

— Потому что испугалась.

— Меня?

— Тех чувств, что были между нами. Это будто… взрыв. Так сильно и неистово. Ты показал мне другую жизнь, Денис!

Я уверяю его. Уверяю как только умею от страха умереть.

Свеча между нами трещит.

Денис откидывается на спинку стула и изучает меня так, будто рассматривает вещь, которую скоро выбросит.

— Знаешь, Стеф, я долго думал. Очень долго. Пытался понять, почему