– Не знаешь? – удивился Андрей.

– Кати ничего не помнит… – похоже, Машке хотелось рассказать эту историю целиком. Но я снова не позволила.

Лисовского наверняка заинтересует исчезнувший за пару месяцев шрам. И что я ему скажу?

– Травма головы, – легкомысленно отмахнулась я, почти так же, как прежде и сам Андрей говорил о своём ранении. А затем, будто только что вспомнив, спросила у малявки: – Маш, а вы с Васей идёте гулять?

– Идём, – как хорошо, что она ещё маленькая и легко переключается.

– Ну идите, – разрешила я.

И они действительно ушли. Мы с Лисовским снова остались наедине. Только сейчас я не собиралась оправдываться, наоборот, хотела кое-что выяснить.

– Андрей, сними штаны, – попросила я и вежливо добавила: – Пожалуйста.

Он хмыкнул и поиграл бровями, стараясь придать пошлости своим словам:

– Ты уверена, что хочешь именно этого? – и даже демонстративно ухватился за промежность, рассчитывая, что грубость оттолкнёт меня.

Однако я уловила смущение за его бравадой. Лисовский ещё не знает, с кем связался. Нарочитой вульгарностью меня не проймёшь, особенно если она является защитной реакцией.

– Андрей, хватит ребячиться, я хочу увидеть рану у тебя на бедре. Не думай, что я не заметила, как тебе больно. Почему ты вообще скрыл от лекарей, что у тебя болит не только голова?

– Потому что лечение задержит меня здесь! – бросил он, перестав притворяться. – Кончится война, тогда и пойду сдаваться лекарям.

– Знаешь, что точно не даст тебе вернуться в эскадрон?

– Что? – он напрягся.

– Гангрена и последующая ампутация конечности, – максимально спокойным тоном произнесла я. – Ты не сможешь сидеть верхом. Ведь ногу отрежут так коротко, что ты будешь соскальзывать с лошади.

У Лисовского заходили желваки. Взгляд потемнел от гнева. Ну-ну, Андрей Викторович, гневайся сколько угодно. Моё лицо было спокойным и светлым, как рассвет над лесным озером.

Бравый гусар досадливо крякнул и начал стягивать штаны. Я думала о восходе солнца, лёгком тумане над водой, который тает в ласковых лучах – лишь бы не улыбаться победно.

Однако спустя пару мгновений моя улыбка померкла. Повязка выглядела так, словно её не меняли много дней. Кажется, это была та самая повязка, которую сделала я. А нет, не кажется, точно мой узел.

Для удобства я опустилась на колени, развязала концы и размотала ленту из простыни.

– Ты идиот, Лисовский! – выдохнула я, едва не ахнув от ужаса. И, не сдержавшись, повторила: – Настоящий идиот!

Андрей смотрел хмуро и слегка виновато. А идиота и вовсе не заметил.

Нет, мои швы не разошлись. Дело обстояло гораздо хуже. Рубец воспалился и распух. Сквозь иссиня-красную ткань сочились жёлтые капли гноя.

– Я ведь сказала, что повязку нужно менять каждый день. Дала тебе заживляющую мазь… – мне хотелось плакать от досады. Как можно быть таким идиотом? Так наплевательски к себе относиться?

– Я не баба, чтоб вашими глупостями заниматься, притирками мазаться, – грубо бросил он. – Не до того мне было. Делом занимался.

Я всё понимала. Правда, всё. Стресс провоцирует выброс кортизола, отсюда грубость и агрессия. Однако на этот раз слова достигли цели. У Лисовского вышло оттолкнуть меня.

– Хорошо, я позову лекаря, – постаралась произнести это максимально ровным голосом. – Мужчину, который не будет заниматься бабскими глупостями, а сразу приступит к делу.

Начала подниматься. Но Лисовский, каким бы мужланом он ни был, всё же уловил перемену