все еще оставалась ярчайшим признаком достатка и статуса. Так и золотые часы — в году 1811-м.

Я, разумеется, тоже купил сборник «собственных» стихов и песен, не торгуясь отдав три с полтиной. Вышел на морозную улицу, взвесил книжицу в руке и усмехнулся.

Я больше не терзал себя моральными муками о том, что я эти песни и стихи беззастенчиво украл. Что это плагиат чистой воды. Помилуйте, ну какой же это плагиат, если истинные авторы этих строк еще даже не родились? Если я буквально принес их из будущего?

Вот в этом и заключался главный философский парадокс моего пребывания здесь. И раз уж четких ответов на этот вопрос — ни с моральной, ни с юридической точки зрения — не существует, то, значит, оставим ситуацию как есть. Я буду использовать этот литературный феномен в нужном для себя ключе. Буду выжимать из него максимум.

Нужно ли мне громкое имя? Я имею в виду то самое имя, которое будет звучать если и не у каждого жителя необъятной Российской империи на устах, то у очень многих? То имя, которое откроет передо мной двери великосветских салонов и министерских кабинетов?

Безусловно. Мне это чертовски нужно.

Вот сейчас я совершенно четко осознавал, что настала пора переходить на новую, куда более весомую стадию своего существования и развития в этом времени. Одно дело, когда маститый историограф вроде Карамзина высокомерно отфутболивает меня, отвешивая фигуральный пинок под мягкое место, пока я всего лишь скромный провинциальный учитель, то есть, по столичным меркам, никто и звать меня никак.

И совсем другое дело — пускай-ка теперь попробуют сделать то же самое со мной нынешним! Человеком, не только занимающимся передовой педагогикой, но еще и признанным литератором, который сочиняет стихи и песни. Причем стихи такие, где есть место не только изящной любовной лирике, но и мощному, правильному патриотизму.

— Пусть Карамзин или кто-то другой из моих высокопоставленных недоброжелателей попробует во всеуслышание сказать, что песня «Офицеры» или «Там, за туманами», или романс «Кавалергарда век недолог» — это бесталанная дрянь! — вполголоса бормотал я себе под нос, выходя из книжного магазина на морозную улицу.

В руках я бережно сжимал три небольшие книжицы, на плотных обложках которых золотым тиснением виднелось мое имя.

— Да их же на куски растерзают! И армейцы, и флотские офицеры просто на штыки поднимут того, кто посмеет осквернить эти строки. А за романс из «Звезды пленительного счастья» экзальтированные молодые дамы просто расцарапают лицо любому критику!

Это же надо, как любопытно получается: я, как автор бестселлера, даже не заполучил от издателя хотя бы десяток бесплатных авторских экземпляров собственных же произведений. Явный непорядок в авторском праве начала девятнадцатого века. А ведь при этом петербургский издатель Плавильщиков давеча присылал мне письмо, в котором слезно, чуть ли не на коленях, умолял предоставить четыре-пять новых стихотворений любовной лирики для альбомов каким-то знатным господам. И даже авансом обещал за каждое стихотворение по пятьдесят рублей ассигнациями! А это, на минуточку, было почти двукратным повышением гонорара по сравнению с тем, как я продавал свои первые стихи этому же проныре.

А это говорило лишь об одном: мое литературное имя стремительно растет в цене. Значит, я могу «продавать» творчество еще не рожденных гениев куда как дороже. Возможно, со временем я буду получать за них такие же гонорары, какие они сами требовали бы у издателей, будь они живы сейчас и занимаясь стихотворчеством в пушкинскую эпоху.

Ну а чтобы мое нравственное начало и совесть, воспитанные еще в советское время, чувствовали себя окончательно комфортно, я принял твердое решение: ни одной копейки с проданных чужих текстов я не потрачу лично на себя, на свои бытовые нужды. Для безбедной жизни у меня найдутся другие, вполне честные средства и доходы от моих изобретений. А вот если на эти «литературные» гонорары я смогу каким-то образом помочь своему обретенному Отечеству в грядущей войне — вот тогда всё будет не зря.

И тогда, если всё-таки существует этот пресловутый загробный мир, то, когда моя душа попадет в ад — туда, где и должны париться закоренелые атеисты и грешники вроде меня, — я, пожалуй, смогу оправдаться. Чтобы, встретив там бессмертные души Лермонтова, Тютчева, Фета, Блока и Есенина, мне не пришлось уворачиваться от их кулаков. Чтобы классики не набили мне морду за плагиат и, чего доброго, не договорились бы с администрацией Геенны Огненной о том, чтобы черти побольше смолистых дров подкидывали под ту сковородку, на которой мне предстоит вечно жариться.

Усмехнувшись этим мыслям, я поглубже запахнул тулуп и направился к нашим саням. Впереди был долгий путь.

Глава 15

Январь 1811 года, Петербург.

Оказалось, что для человека из двадцатого века, который с детства привык к тому, что вечером садишься в уютный вагон поезда, а утром уже выходишь на перрон где-нибудь за семьсот километров от дома, преодолеть эти же самые семьсот верст от Москвы до Петербурга на лошадях — испытание весьма и весьма затруднительное. Это было не просто путешествие, это была целая изматывающая эпопея.

Если в первый день пути так выходило, что я искренне наслаждался поездкой, а во второй день всё еще радовался морозному воздуху, то к третьему дню я начал отчетливо осознавать, что радость эта стала несколько наигранной. К четвертому дню наступило спасительное отупение и безразличие: не хорошо и не плохо, не холодно и не жарко. Трясет себе и трясет.

Но на тринадцатый день, когда мы наконец-то подъезжали к ближним пригородам Петербурга, я уже в голос проклинал всё и вся. Я проклинал эти бесконечные, вытрясающие душу ухабистые дороги. Эти широкие сани, у которых дважды за дорогу ломались полозья в самой глуши. И, в особенности, эти мерзкие почтовые станции, которые давно пора было бы привести в человеческий вид! Потому что на большинстве из них было совершенно невозможно не то что спать, а даже просто сидеть у печи — из щелей лезли полчища голодных, свирепых клопов, которые заедали путников заживо.

В определенный период своей жизни — а ведь я большую часть своей педагогической деятельности провел еще в советское время — мы в университетах в мельчайших подробностях изучали такое весьма одиозное для императорской власти произведение, как «Путешествие из Петербурга в Москву», написанное во времена Екатерины II Александром Радищевым.

Тогда, в студенчестве, эти описания казались мне лишь художественным преувеличением. Но сейчас я Радищева ох как прекрасно понимал! Со времен суровой бабушки нынешнего императора Александра