ее муж, который не смог присутствовать в Твери на генерал-губернаторском балу, был фигурой поистине исполинской. Николай Иванович Салтыков, председатель Государственного совета Российской империи, был человеком настолько влиятельным, что даже сам принц Ольденбургский весьма и весьма осторожно отнесся бы к малейшей вероятности поймать на себе его косой взгляд.

Но бюрократическая машина неповоротлива: эта проверка была запущена еще до того судьбоносного вечера. И уж не знаю почему — из гордости, упрямства или просто по недомыслию, — но генерал-губернатор Тверской, Нижегородской и Ярославской губерний пока не посчитал нужным отозвать своего цепного ревизора.

— Вы смеете меня запугивать⁈ — щеки Протасова пошли красными пятнами, он стукнул ладонью по столу. — Видимо, вы не удосужились узнать, кто именно перед вами находится. Никто и никогда меня еще ничем не запугал! — заговорил он громко, но в его тоне явственно проскользнула интонация смертельно обиженного человека, который почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— Хорошо… — я выдержал долгую паузу, глядя ему прямо в глаза, и вдруг резко сменил тактику. — Я поступлю иначе. Я хотел бы лично показать вам, для чего именно мною были приобретены эти штуцеры. Но при одном условии: вы прямо сейчас дадите свое честное дворянское слово, что нигде и никогда не станете распространяться о том, как именно переустроено это оружие и какова тактика его использования.

Я понизил голос почти до шепота, заставляя Протасова инстинктивно податься ко мне.

— Поймите, Акакий Петрович, если о том прознают наши враги, то сложности для русской армии прибавятся в разы. А мы пока лишь в глубочайшей тайне пробуем и испытываем здесь оружие и тактику, способные перевернуть саму суть грядущей войны. И если наш опыт удастся, то никакому Бонапарту с нами будет уже не сладить.

Я замолчал, наблюдая, как в глазах въедливого ревизора подозрительность начинает медленно бороться с заинтригованностью. Наживка была брошена.

А Марфушка в тот вечер постаралась на славу. Эта девушка обладала не только очаровательной внешностью и училась лучше всех остальных моих воспитанников, но еще и оказалась кулинарным самородком. Готовить она выучилась так здорово, что некоторые блюда, рецепты которых я давал ей лишь на словах, по памяти, она воплощала в жизнь с поистине ресторанным шиком. Не каждая умудренная опытом домохозяйка из моего будущего смогла бы приготовить такое потрясающее мясо по-французски, такие нежные отбивные или сочные котлетки.

При этом саму мясорубку я изобретать пока не стал. Хотел, конечно. Прекрасно понимал, что подобный удобный аппарат можно будет выгодно запатентовать и продавать. Но когда сел за расчеты и стал выяснять, сколько будет стоить сам металл — а ведь для ножей и решеток нужна хорошая, нержавеющая сталь, — и сколько обойдется точная токарная обработка и подгонка деталей, выходило, что ручная мясорубка будет стоить буквально на вес золота. И кто ее тогда будет покупать? Для такого прибора нужна массовая кулинарная культура и дешевое фабричное производство. А сейчас на кухнях повара вполне виртуозно рубят мясо тяжелыми ножами-секачами — да так мелко, что от провернутого фарша и не отличить.

Вот и сегодня у нас на столе исходили паром те самые рубленые котлетки, нежнейший бефстроганов и сладкая, тающая во рту гурьевская каша. Конечно, в этом времени некоторые из этих блюд имели (или только должны были получить) совсем другие названия, но я в своих мыслях никак не мог отвязаться от привычных, прежних. И, глядя на сидящего напротив ревизора, я в очередной раз убедился, что поговорка «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» абсолютно универсальна. Путь к сердцу столичного проверяющего, большого любителя набить утробу, тоже начинался именно с желудка.

— Мне нужно подумать, господин Дьячков, — тяжело отдуваясь и откидываясь на спинку стула, произнес ревизор.

Он явно объелся. Я даже не знаю, кто еще, кроме Акакия Петровича, смог бы умять всего по две огромные порции, обильно запивая снедь вином. Он расстегнул пару пуговиц на тугом жилете и, сыто сощурившись, добавил:

— Замирились бы вы как-то с генерал-губернатором, Сергей Федорович. Ведь сами знаете, мы об этом уже говорили: ветер дует от него.

— Как же я могу, Акакий Петрович, ссориться с таким высокопоставленным человеком? Я человек маленький, — развел я руками, изображая искреннее смирение. — И вас я прекрасно понимаю. Вы бы и рады уже отстать от меня, но вам нужно как-то отчитываться перед его высокопревосходительством. Так вы так ему и скажите: мол, готов и дальше третировать Дьячкова, но для этого было бы неплохо, чтобы генерал-губернатор сам решил вопрос с господином Салтыковым. С председателем Государственного совета, чья супруга мне сейчас столь чрезмерно благоволит.

Протасов поморщился, словно откусил лимон. Упоминание Салтыкова действовало на чиновников безотказно.

— Не находите, сударь, что то, что вы так откровенно прикрываетесь старой графиней, вас не красит? — уязвленно заметил он.

— Да, не спорю. Но знаете ли, Акакий Петрович, хмурые тучи кружатся над нашим Отечеством, — я понизил голос, став серьезным. — И если сейчас очень долго расшаркиваться по этикету и ничего не делать, то я потом до конца дней буду укорять себя. Укорять за то, что вот таких передовых штуцеров и таких обученных стрелков в распоряжении народного ополчения Ярославской губернии в час испытаний попросту не окажется.

— Не могу с вами согласиться, — Протасов снисходительно хмыкнул, беря со стола салфетку. — Всё же мне кажется, вы сгущаете краски. Наполеон не решится наступать на Россию. Одно дело, когда мы воевали за интересы Пруссии и Австрии на чужбине — там была не родная земля. Но если французы осмелятся вторгнуться к нам, мы раздавим их в приграничных сражениях.

— Лучше всегда быть готовым к худшему, чем беспечно надеяться на лучшее и в итоге оказаться побежденными, — изрек я философскую мысль, подводя черту под нашим разговором.

Уже на следующий день Протасов покинул Ярославль. Он так и не сказал мне, к каким окончательным выводам пришел и будет ли докладывать генерал-губернатору о каких-либо серьезных нарушениях. Но я, конечно, в значительной мере обезопасил себя.

Во-первых, как это ни удивительно при его занудном характере, Протасов оказался азартным игроком. И нет, его не разули окончательно карточные шулеры Самойлова, к которому я потихоньку обратился за этой не самой честной услугой. Я сыграл тоньше.

В самый критический момент именно я как бы случайно оказался рядом, помог Протасову выйти из-за стола, да еще и посодействовал тому, чтобы он немного отыгрался. В итоге ревизор уехал в минусе, но в таком, который не бьет по карману смертельно. Зато он получил колоссальное удовольствие, изрядно пощекотав нервы за зеленым сукном, и подсознательно остался мне благодарен