наркоза. Для чего, пока не началась большая война, нужно в скором порядке, не жалея сил, проводить множество экспериментов на животных и вычислять точные, безопасные дозы. Для вас ведь не открою тайну, что немало солдат умирает прямо на операционном столе банально от болевого шока? Под правильной дозой эфира этого шока просто не будет, человек ничего не почувствует, — говорил я, чеканя каждое слово.

Лицо профессора пошло красными пятнами. Он не выдержал.

— Да черт возьми, кто же вы такой⁈ Где вы изучали медицину⁈ — выкрикнул не в силах сдержать накопившиеся эмоции Мухин, подавшись ко мне так резко, что едва не опрокинул столик.

Я холодно, с легким укором посмотрел на него.

— Прошу простить, профессор, но вы с ходу не соблюдаете первое правило начала нашего разговора. Посему я пропущу ваши вопросы и сразу перейду к третьему пункту. А потом к четвертому и пятому. Слушайте внимательно: если вы прибудете в Ярославль следом за мной, то я обязательно найду время, чтобы мы с вами сели и подробнейшим образом составили четкие правила поведения лекарей при различных болезнях, переломах и всем прочем. Своеобразные медицинские уставы. Если эти правила будут неукоснительно соблюдаться, и будет создана озвученная мной санитарная служба, то безвозвратные потери русской армии в любой грядущей войне сократятся более чем вдвое. Это я вам гарантирую.

Наш увлеченный, невероятно плотный разговор длился уже часа два. Мы оба прекрасно понимали, что пора заканчивать: нужно было идти к людям, возвращаться в бальную залу. К тому же у меня там оставалась супруга, которая, пусть и была на попечении знакомых, но все же находилась в этом светском змеином гнезде без моей прямой защиты и поддержки.

— И последнее на сегодня, ибо я не могу на столь долгое время оставлять супругу без собственного общества, — произнес я, поднимаясь с кресла. — Ефрем Осипович, в природе есть такой специфический грибок. Пенициллин. Вернее будет знать, что это плесень. Из тех, что на ржаном хлебе будет. Так вот, я предлагаю вам попробовать его изучить: хорошо ли заживляет и убирает ли всякую гнилостную заразу из ран этот самый грибок. По моей информации — должен. Но, не будучи химиком, я не могу утверждать наверняка. Его полноценный синтез и химическое промышленное производство как готового лекарства на основе пенициллина в нынешних условиях я считаю пока невозможным.

Я замолчал, глядя на задумавшегося врача. А ведь это была подлинная панацея. Пенициллин — та самая зеленая плесень, которая в моем будущем спасла не один миллион человек. И она была отчаянно нужна России именно сейчас. Если даже мы сохраним здесь, в этом времени, при помощи не столько одного пенициллина, сколько комплексно развитой медицины сто или двести тысяч жизней, то по законам демографии к концу столетия мы получим прирост населения в Российской империи как бы не на несколько лишних миллионов. А дополнительные миллионы здоровых людей — это уже куда как другие, колоссальные возможности и для обороны государства, и для экономики, и для всего прочего.

— Ну а что касается самого применения, — добавил я вслух, возвращаясь к практике, — то для начала попробуйте хотя бы на черством хлебе собирать эту самую зеленую плесень. Может быть, пробовать растворять ее в воде или делать вытяжку, а потом накладывать на одинаковые с виду, гноящиеся раны. И просто смотреть, где заживление идет лучше и быстрее.

Я сделал паузу, решив сразу снять возможные этические вопросы.

А использовать для этих опытов можно приговоренных смертников, откровенных убийц и насильников. Я в этом плане не страдаю совершенно никакими моральными терзаниями. Если эти негодяи загубили чью-то невинную жизнь, то пускай теперь подвергаются некоторой опасности, чтобы в итоге спасти другие, достойные жизни. Да и, откровенно говоря, не думаю я, что простой раствор с хлебной зеленой плесенью будет сколь-либо убийственным для какой-либо раны. Хуже им точно не станет.

Вскоре мы с Мухиным закончили нашу историческую беседу и всё-таки вышли к людям. Бальная зала встретила нас привычным шумом, духотой и светом сотен свечей. Снова играла веселая, беззаботная музыка. Светскому обществу уже стало доподлинно известно, что с графиней Салтыковой всё вполне себе нормально. Более того, кто-то из остряков уже успел пустить шутку, будто почтенная старушка чувствует себя настолько бодро, что едва ли не рвется танцевать мазурку.

За то время, пока я читал лекцию профессору, люди успели со всех сторон обсосать главные подробности произошедшего. И наверняка прямо сейчас, сбившись в стайки, ломали головы над тем, как бы поизящнее приукрасить слухи, чтобы превратить этот инцидент в абсолютную сказку. Ведь в этом террариуме каждый жаждал казаться интересным рассказчиком, смакуя чужие тайны.

Отыскав взглядом свою жену, я подошел к ней, осторожно взял под руку и, склонившись, негромко шепнул на ушко:

— Поехали в Гостиный двор. Я чертовски устал.

Я уже было решительно собрался уходить. К счастью, на столь многолюдных балах лично прощаться с каждым не было строгим правилом — можно было отбыть по-английски, не привлекая лишнего внимания. Единственное, что предписывал этикет перед уходом — это засвидетельствовать свое почтение и высказать восхищение вечером непосредственным организаторам мероприятия. Но… я был абсолютно уверен, что моя умница Настя уже успела подойти к великой княжне и от нашего общего имени высказала все положенные комплименты. Она умела вести светские беседы, тонко чувствуя грань, и всегда находила нужные, изящные слова.

А вот сам я с местным генерал-губернатором не особо горел желанием встречаться. Напротив, глаза б мои его не видели! Послал, понимаешь ли, по мою душу какого-то ревизора. А ведь я прекрасно помнил из своей прошлой жизни — да и общался в свое время с людьми, которые профессионально занимались подобными проверками, с теми же ушлыми сотрудниками ОБХСС. И главный лейтмотив всех их застольных откровений сводился к старому как мир правилу: кто ищет, тот всегда найдет. А если реальных грехов за человеком не водится, то в бумагах всегда найдут, к чему придраться, виртуозно раздув из мухи слона. Было бы только желание свалить выскочку да негласная отмашка сверху на подобную травлю. Вот именно этого, предвзятого и заказного суда я сейчас и боялся больше всего, а вовсе не того, что какие-то мои финансовые махинации внезапно будут изобличены властями.

Мы с Настей наконец покинули душные залы и вышли в прохладный вестибюль. Когда мы уже подходили к массивным дверям парадного крыльца, я принялся крутить головой, выискивая взглядом кого-нибудь из дворовых, чтобы те поскорее подогнали наш экипаж.

В этот самый момент ко мне неслышно, но