– Так сколько возьмешь за проезд до Чухломы? – напролом спросил Гирш.

– С кого?

– Да с меня.

– Штоф водки. По дороге греться будем. И теплей, и веселей.

– По рукам. Когда ты выезжаешь?

– Завтра с утра. Меня Данилой звать.

– А я Григорий.

– Вот и замечательно. А скажи мне, Григорий, тебе есть где до утра перегодить?

– В трактире, где еще, – пожал плечами Гирш. – Я в Костроме первый раз, никого не знаю.

– Тогда так сделаем. Топай за ушанкой. Потом в «Расстегай». Скажешь, Данила Перфильев из Чухломы попросил за лошадью присмотреть. Ее стойло в теплом сарае, а в нем сена полно. Заройся в него и спи до утра.

– Да я с лошадьми никак, – замялся Гирш. – Не знаю, как и что.

– А ничего и не нужно. Моя лошадка смирная. В угол забейся и спи.

Спустя час, купив странную шапку из овчины с тремя наушниками – для ушей, щек и лба, умяв две миски горячих жирных щей с мясом и казанок каши, Гирш забрался в сарай. Теплым его мог назвать только самый отчаянный фантазер. Но ветер в нем не гулял, а тепло от десятка лошадей, мирно спавших в стойлах или с хрустом жующих сено, немного скрашивало мороз.

Половой указал ему на лошадь Данилы.

– Чево тут следить, не знаю, – буркнул он. – Но коли хозяин просит – следи. А как надоест, вертайся до трактиру. У нас веселее. И водка всегда свежая.

Гирш набросал в угол стойла пару охапок соломы, лег и лишь тогда почувствовал усталость. Последние несколько дней ему не удавалось выспаться, а полубессонная ночь в поезде довершила дело. Он опустил веки, и перед глазами вдруг предстал меламед из Бирзулы. «Эх, Гершеле, Гершеле, – укоризненно произнес меламед. – Толковал же я тебе: цель жизни человеческой состоит в том, чтобы научиться меньше понимать в том, в чем мы и так знаем толк, и побольше в том, о чем у нас нет никакого понятия».

Гирш хорошо помнил эту фразу, меламед заставил выучить ее наизусть и регулярно повторять. За годы, прошедшие после хейдера, он ни разу не возвращался к ней и рад был бы забыть насовсем, но сейчас она почему-то всплыла в его памяти.

«Ладно-ладно, – ответил Гирш меламеду. – Завтра разберемся».

От супа и каши, приятно наполнивших желудок, по телу растекалось тепло. Наушники плотно надвинутой шапки прикрыли глаза и уши, солома грела не хуже одеяла. И Гирш поплыл, закачался на мягкой волне сна.

За смеженными веками его поджидала целая жизнь, насыщенная впечатлениями не меньше настоящей. Гиршу всегда снились сны, яркие до боли, он привык проживать по ночам еще одну реальность.

Обычно сны тянулись цепочкой. В каждом из звеньев Гирш точно понимал, где находится, что с ним происходит и как нужно поступать. Переплывая в следующее звено, он полностью забывал о предыдущем. Просыпаясь, Гирш несколько мгновений помнил события последнего сна, но они почти сразу забывались, вытесняемые реальностью дня.

А иногда сон застревал в памяти, как заноза, и держался в ней долго, иногда месяцами. Правда, такое случалось редко, и Гирш предполагал, будто Всевышний чуть-чуть приподнимает перед ним завесу, скрывающую будущее.

Гирш придумал это не сам, а узнал от меламеда. На всех пророков, кроме Моисея, откровения нисходили во сне. Гирш не мнил себя пророком, возвещающим о судьбах народов, но коль скоро такой способ прозрения существует, вполне разумным было предположить, будто Всевышний именно так делится с обыкновенными людьми крупицами знания.

Он спал весь день и большую часть ночи, плавно скользя от одного сновидения к другому. Лошади уютно всхрапывали, переступая во сне с ноги на ногу, а Гирш переворачивался с боку на бок, всхрапывая вместе с лошадьми.

Под утро он попал в Бирзулу. Сон был такой явственный и четкий, что, проснувшись, Гирш долго лежал с открытыми глазами, перебирая в памяти увиденное.

Он шел по улице к железнодорожному вокзалу, цвели тополя, и белый пух висел в воздухе, словно снег в Москве. Да, во сне Гирш именно так и думал, хотя, живя в Бирзуле, понятия не имел, как выглядит московский снег.

Подойдя к станции, он увидел отца. Гирш помнил его смутно, отец погиб, когда он был еще совсем маленьким. В памяти сохранились только общие черты, туманное облако лица, рыжие завитки бороды, в которых путались пальцы Гирша, запах табака, исходивший от усов, большая родинка на тыльной стороне ладони то ли правой, то ли левой руки.

Во сне Гирш увидел отца во всех подробностях, как видят человека в жизни. Чуть ссутулившегося из-за большого короба за спиной, спешившего на станцию к приходу очередного пассажирского поезда.

– Татэ, татэ! – вскричал Гирш. – Поговори со мной, татэ!

Он ясно понимал, что спит и видит Бирзулу во сне. Но с такой же беспощадной ясностью Гирш осознавал, что перед ним его отец: душа или иная субстанция из высшего мира. Он хотел спросить у родного человека, как ему быть, куда идти дальше, чем заниматься. Сейчас, во сне, он вдруг ощутил, насколько ему не хватает разговоров с родителями, с теплыми людьми, искренне заинтересованными в его, Гирша, благополучии.

Он был начисто лишен таких разговоров. Ему всегда приходилось самому распутывать жизненные узлы, полагаясь лишь на собственное понимание, без поддержки опытных старших.

Отец остановился и повернул к Гиршу удивленное лицо.

– Кто ты? – спросил он.

– Я твой сын, Гершеле!

– А что это такое – сын?

Гирш опешил. Отец помедлил несколько мгновений, затем повернулся и поспешил на станцию. Гирш смотрел ему вслед – на подрагивающий короб, на порыжевшую от времени шапку, на поношенные сапоги, и сердце его сжималось от тоски и нежности.

Он открыл глаза и долго лежал, пытаясь понять увиденный сон. Гирш помнил его во всех подробностях, отчетливо и ясно, как помнят только что случившуюся встречу.

Он попытался сообразить, в каком из прочитанных романов описана такая встреча. В голову ничего не приходило, но Гирш пребывал в полной уверенности, будто слышал или читал о нечто похожем. Уставясь в начинающее сереть, обледенелое окно сарая, Гирш принялся шарить по всем закоулкам памяти. И вдруг вспомнил.

Это был не роман, а одна из застольных бесед с реб Залменом. Тот однажды рассказал, как во сне увидел свою мать и попытался заговорить с ней и как она равнодушно отвернулась.

Реб Залмен тогда еще учился в ешиве и сразу побежал расспрашивать раввина. И раввин объяснил, что после одиннадцати месяцев души умерших практически полностью отрываются от нашего мира. Забывают, кем они были, что делали на земле,