С этими словами госпожа Рейнхольм открыла свою тарелку, на которой отливал румяной корочкой омлет, обильно посыпанный зеленью.

— Амадей, будьте так любезны наполнить наши бокалы, — указала на запотевшие кувшины Аделаида. — Негоже принимать пищу всухомятку.

Я разлил мутный карамельного цвета напиток, поднял свой бокал.

— За знакомство!

Аделаида изящно отсалютовала мне со своего места и пригубила напиток. Я последовал её примеру.

Прохладный вайценбок был превосходен. Ароматы банана и груши предвосхищали яркий вкус пшеничного солода и лёгкую кислинку. Что ещё нужно для правильного завтрака по-арсийски? Пожалуй, только подходящая закуска, которая на этом столе имелась в изобилии. Я отставил клош и принялся за омлет с сыром и беконом. Добавил свежих овощей, ложку фасоли, томлёной в томатном соусе, и маринованных грибов. Настоящий праздник для желудка!

— И не скучно вам здесь одной? — утолив первый голод, ненавязчиво поинтересовался я. — Горничная навряд удовлетворяет вашу потребность в общении.

Госпожа Рейнхольм смерила меня тяжёлым взглядом, но затем выражение её лица смягчилось.

— Не мелите ерунды, дорогой Амадей, — с напускной суровостью ответствовала хозяйка дома. — Вы сами предельно разборчивы в связях и не слишком-то нуждаетесь в обществе себе подобных, не так ли?

— Вы правы, но…

— Не нужно разыгрывать удивление, — осекла меня Аделаида. — Уверена, вы давным-давно догадались, что я имею некоторое отношение к вашей профессии. Тогда вам не нужно объяснять, почему я предпочитаю покой и затворничество бурному общественному подобию жизни. Моя настоящая жизнь — как и ваша — совсем в другом месте. За это и выпьем!

Я молча поддержал тост, ибо возразить мне было решительно нечего. Госпожа Рейнхольм читала в моём сердце как в распахнутой книге — или просто мы с нею так похожи?

— Ежели вы хотели узнать, живёт ли кто ещё в особняке, помимо меня и Фриды, — отхлебнув эля, продолжила Аделаида, — то так бы и спросили. Я ведь говорила, что в этом доме лишние светские ужимки ни к чему.

— Признаюсь, нелегко вот так сразу перестроиться, — улыбнулся я. — Привычка — вторая натура.

— Привыкайте, дорогой Амадей, привыкайте, — многозначительно добавила хозяйка дома. — Это в ваших же интересах. Так вот, — вернулась она к прежнему вопросу, — иногда меня навещает племянница. В данный момент она как раз гостит в Тотервальде, так что, уверена, вы скоро познакомитесь. Белинда прекрасно воспитана, её скромность уступает лишь её красоте. К тому же она талантливая сновидица. Думаю, вы отлично поладите.

Я подавился тостом и вынужден был покинуть стол, чтобы прокашляться. Если бы старушка лицезрела свою «скромную» племянницу в моём сегодняшнем сне — бедняжку хватил бы удар. Не ожидал от могущественной и загадочной Матери такой близорукости по отношению к собственной родственнице. Что ж, на каждого сновидца найдётся свой страж.

Я вернулся за стол. Аделаида строго оглядела меня и назидательно посоветовала:

— Чаще запивайте пищу, мой дорогой, не хватало ещё, чтобы вы скончались от пшеничного тоста за моим столом.

Я, признаться, так и не понял, пеклась хозяйка дома обо мне или о чистоте собственной столовой.

После мы пили чай в кабинете госпожи Рейнхольм, что расположился под самой крышей одной из башен особняка. Стрельчатое окно в стилистике пылающей готики сразу обращало на себя внимание. Орнамент в форме языков пламени в сочетании с витражной композицией пожара надолго приковал к себе мой взгляд. Окно выходило как раз на запад, и лучи закатного солнца, смешиваясь с архитектурным шедевром, творили подлинное волшебство. Пламя жило, играло, плясало, озаряя пространство кабинета. Ему вторило отражение на полу. Оба источника пламени, чудилось, слились в единый бушующий пожар — завораживающий и безопасный для наблюдателя. Я с головой утонул в этой фантасмагории и очнулся лишь под дребезжащий смех Аделаиды.

— Теперь и ваше сердце принадлежит Тотервальду, — загадочно проскрипела хозяйка дома. — Вы ещё спрашивали, не скучно ли мне здесь одной… Пожалуй, лучшего ответа не сыскать. Знаете, дорогой Амадей, я могу сидеть здесь часами, созерцая пляску огня. Она меня успокаивает и в некоторой степени примиряет с собственной судьбой.

Повеяло чем-то древним, чужим и до того леденяще-тоскливым, что даже танцующие языки пламени не могли заглушить это чувство. Я поёжился и пригубил ещё горячий чай.

— Почему вас называют Матерью? — задал я давно мучающий меня вопрос, чтобы хоть как-то разогнать гнетущую атмосферу.

Аделаида, будто не расслышав вопроса, замерла в кресле с отсутствующим взглядом. Я уже стал беспокоиться, как вдруг она заговорила — тихо, с едва прорывающейся хрипотцой.

— Потому что все они — мои дети, каждого я люблю, о каждом пекусь. Они все здесь, — Аделаида дотронулась до медальона в центре груди, — всех я чувствую, всех вижу так же отчётливо, как сейчас вас: их чаянья, заботы, страхи, радости… Вместе с ними я радуюсь и ликую, печалюсь и страдаю, прихожу в ярость или впадаю в уныние. А когда кто-либо уходит, — она возвела глаза наверх, — моё сердце разрывается от утраты. Признайтесь, дорогой Амадей, — хозяйка дома лукаво, но с затаённой грустью посмотрела на меня, — вы едва ли рассчитывали застать здесь такое тщедушное существо, как я. Властную жестокосердную мегеру, паучиху-интриганку — да кого угодно, только не выжившую из ума старуху, которая твердит о любви к нищим, убийцам и продажным девкам.

— Откровенно говоря, я вообще плохо представлял себе образ серой королевы Цвейта, — я ковырнул вилкой кусочек шоколадного пудинга. — Если сложить всё, что о вас судачат, получится эдакое чудовище Франкенштейна — уродливое, противоречивое и совершенно нежизнеспособное.

— Человек всегда пытается втиснуть непонятное в привычные для себя рамки, — снисходительно заметила госпожа Рейнхольм, — это, знаете ли, спасает от страха неизвестности. Не нужно осуждать людей за их ограниченность, дорогой Амадей, кто-то ведь должен поддерживать устойчивость этого мира, чтобы таким, как мы с вами, было куда вернуться после ночных странствий.

Я усмехнулся, вспомнив философские сентенции телепата.

— Знаете, это впервые, когда подобного рода разговоры не вызывают у меня чувства досадной неловкости.

— Погостите ещё немного в Тотервальде — сами станете сбрендившим философом, — хихикнула Аделаида.

— Упаси Древние! — отшатнулся я в притворном ужасе. — Кстати, о цели моего приезда…

— О нет, — остановила меня жестом хозяйка дома. — Не позволю вам испортить такой прекрасный день деловыми пустяками. Они меня утомляют