В Лондоне таковая (Harley Street № 36) была выкуплена российской казной только в 1779 году у ранее приобретшего ее для себя посланника Ивана Матвеевича Симолина[2]. В Петербурге резиденцию на Мойке неподалеку от Новой Голландии приобрел в 1783 году британский посланник Джеймс Гаррис, но она находилась в его частной собственности и была продана после отъезда Гарриса князю Г. А. Потемкину в 1785 году[3]. В России каждый посол через своих служителей и Коллегию иностранных дел волен был выбирать и оплачивать собственную резиденцию до конца срока своей миссии[4].

До 1815 года правительство Британии не вмешивалось в найм своими послами резиденций, возлагая на дипломатов обязанности по поиску дома, меблировке, выбору прислуги, и, если учитывать, что резиденция посла/посланника рассматривалась как королевское домовладение за границей, которое не должно было уронить достоинства страны, то задача по поиску и оформлению резиденции становилась не только непростой, но и весьма затратной[1].

Как удалось Каткартам воплотить их представления о достойной резиденции? Могла ли резиденция в России превратиться в англо-шотландский дом, отвечать культурным предпочтениям просвещенной семьи и продемонстрировать преимущества английского стиля? Как приемы гостей в резиденции могли способствовать реализации задач британской дипломатии? Поскольку подробных описаний зимней и летней резиденций Каткартов не сохранилось, постараемся ответить на эти вопросы, обращаясь к редким упоминаниям в частных письмах, счетах семьи, депешах посла и дневниках леди Каткарт.

3.1. Зимний дом на Мойке

Дом в Петербурге к приезду семьи посла подготовил секретарь посольства Льюис Девим. Преимуществом резиденции было расположение неподалеку от Английской набережной и от Галерной, где с основания Петербурга жили соотечественники посла. Однако поначалу расположение в этом доме казалось Каткартам временным по нескольким причинам. Прежде всего, дом не был свободен: в нем ранее размещался польский посланник, но после его отъезда часть помещений продолжали занимать сопровождавшие посланника поляки[2]. Также у Каткартов была договоренность обменяться домами с российским послом в Лондоне графом И. Г. Чернышевым, и тогда семья могла бы занять «великолепный» особняк Чернышева на Мойке[3]. Но обмен с Чернышевым не состоялся, скорее всего, не сошлись в цене, и свой дом в Лондоне Каткарт сдавать Чернышеву отказался[4].

Свои первые впечатления от дома, в котором Каткарты провели первую ночь, сойдя на берег в Петербурге, леди Каткарт изложила в письме к их семейному врачу доктору Эллиоту в Лондон 6 (17) августа 1768 года (письмо было перлюстрировано и переведено в Коллегии иностранных дел, приводим его в этом переводе): «Вчера в пятом часу вышли на берег в Санкт-Петербурге, поселились в доме, где жил бывшой полской министр, но, наверное, не задержутся, так как ищут дом, [в котором] удобно вместится можем и которой пристойной будет характеру милорда здесь»[1].

Посол с супругой попробовали поискать другую достойную резиденцию и осмотрели какой-то особняк на набережной Невы, но и он вызывал сомнения. Леди Каткарт записала в дневнике:

Мы проехались по городу в карете. Город хорошо и регулярно устроен. Фасады домов все белы и украшены, здесь прекрасные и поистине впечатляющие дворцы, набережные, мосты и красивая река, виды многих мест словно сошли с картин, изображающих Венецию. Всему этому менее восьмидесяти лет и все это делает честь великому Петру, основателю города.

Мы осмотрели красивый дом на одной из набережных, в котором милорд подумывает расположиться. Но меня пугает множество мелочей, о которых придется позаботиться, чтобы сделать это место пригодным для жилья, не говоря уже о расходах. Будет хорошо, если все получится, но у меня есть сомнения по этому поводу. Опасаюсь также, не будем ли мы страдать из‑за близости реки. Такие мысли омрачали мою прогулку по этому пустому дому. Я думаю, мы можем позволить себе этот дом, но опасаюсь суеты и постоянных неудобств. Нужно все выполнить как можно лучше. Я постараюсь привыкнуть к этому (18 августа 1768 года н. с.).

В конечном итоге Каткарты так и остались в первом подготовленном для них доме. Этот дом, как свидетельствуют записи в книге расходом семьи, принадлежал «генералу Глебову»[1]. Его точное местоположение устанавливается по косвенным упоминаниям. В частности, посол летом 1769 года писал, что с Каменного острова может быстро добраться по воде к его дому на Мойке. В «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1771 год есть указание на дом посла Каткарта на Большой Морской[2]. Таким образом, можно предположить, что дом с небольшим садом, с въездными воротами, двором, в котором могли развернуться запряженные цугом экипажи, находился между Мойкой и Большой Морской около Красного моста[3].

Ил. 11. Фрагмент аксонометрического плана квартала между улицами Гороховой, Большой Морской и набережной реки Мойки

19 (30) сентября 1768 года посол писал в Лондон:

Наконец мы получили договор аренды того дома, в котором разместились с момента прибытия, и избавились от колонии поляков, принадлежащих графу Потоцкому, которые занимали помещения. Надеюсь, что мы сможем починить и обставить дом до морозов и тогда вернуть оказанные нам любезности [то есть открыть дом для приемов][1].

Сделка по найму дома состоялась 2 октября 1768 года, за полгода вперед была выплачена арендная плата, составившая 975 рублей, а 1 рубль был отдан за написание контракта[1].

Петербургский дом генерала Глебова Каткарты сразу начинают переделывать на свой вкус: 9 октября приобретается шелк для мебели с цветочным узором за 1521 рубль; 17 декабря 1768 года – французская мебель и посуда на сумму 750 рублей 80 копеек. В тетради семейных расходов за 8 октября 1768 года отмечается и приобретение для выезда семи вороных «прусских» лошадей за 880 рублей 92 копейки. В дальнейшем, когда дом был открыт для приемов, на его содержание продолжали тратить большие деньги, к примеру, с февраля по май 1769 года было израсходовано не менее 18 000 рублей, а с июня по ноябрь – 22 500 рублей[2].

В собственных покоях леди Джин позднее появились клетки с птицами, которые должны были скрасить тяготы долгой зимы. Она записала в дневнике 18 апреля 1771 года:

В моей комнате живет соловей, и он много поет. Я не могу передать, какое удовольствие это мне сейчас доставляет. Соловей навеял мне радостные мысли о лесе, который так красив в это прекрасное время года. <…> К тому же я особенно люблю птиц, они всегда меня вдохновляют. Кажется, что своим пением они славят Творца, это райский труд. Я не могу петь, как они, но у меня есть дар слова. Когда я одна на прогулке в красивых лесах или нахожусь в своей комнате, пение птиц так умиляет меня, что для меня совершенно естественно вполголоса рассуждать на эту божественную тему.

16 января 1769 года леди Каткарт написала брату Уильяму Хамилтону в Неаполь о том, что в ходе ремонта дома и приобретения новой обстановки они заказали немецкому художнику расписать потолок в столовой по рисункам ваз этрусской коллекции, каталог которой Хамилтон издал в 1766–1767 годах, что данная роспись очень нравится российской знати и об этом уже рассказали императрице. Леди Джин выражала надежду, что императрица сама увидит расписанный потолок, посетив их дом зимой[1]. Таким образом, при Каткартах дом Глебова на Большой Морской должен был поддерживать престиж Британии подобно тому, как демонстрировал престиж своей империи в Лондоне граф И. Г. Чернышев многопудовыми серебренными сервизами и добром, которое через Европу перевозилось на 43 подводах[2].

В конце декабря 1768 года обустройство дома было завершено, и дом «открыли» для визитов. 19 (30) декабря посол