проснулась около 5 часов, я подошел к ней и лег рядом на кровать, она, казалось, рада была видеть меня, сообщила о своем состоянии, уверила меня в своем смирении, сказала, что она удовлетворена тем, как все происходит, и удивлена, что смерть может быть столь легкой. Она говорила о прожитой счастливой жизни и благодарила Создателя за нее, была уверена, что Провидение, благословившее ее, защитит меня и детей, в безопасности вернет домой и поможет утвердиться в мире.

Она затем обратилась лично к каждому из детей, к семье, друзьям, родным и знакомым, говоря каждому что-то особенное, хваля, наставляя и благословляя их, молилась за короля и королеву, за императрицу, за свою страну, за восстановление мира, за общее счастье и благополучие. Справедливости ради <…> я попробую повторить часть ее слов, обращенных к детям:

Джейн, моя дорогая старшая дочь, я надеюсь и ожидаю от тебя всего великого и добродетельного, ты знаешь, как сильно я люблю тебя.

Мэри, моя сладкая Мэри, ты всегда в моем сердце, а я в твоем.

Луиза, дорогая Луиза, маленький образец всего благого!

Любите все друг друга и заботьтесь о своем отце.

Уильям, моя радость, удовлетворение и надежда, ты всегда был подобием и лучшим наследником своего отца, добрым братом и первым после родителей для других моих детей. И далее так держись и благоденствуй!

Чарльз, как я могу достойно оценить всю твою силу и терпение в жизни, сохраненной для некой великой цели <…>.

Арчи, дитя, вымоленное у Господа и данное Господней благодатью, чтобы возместить потерю бедного Джонни, которого никогда не забыть.

Малютка Катерина Шарлотта, лучик счастья и наша услада, как радуешь ты сердца тех, кого я покидаю! Заставь их вспоминать меня, когда они будут говорить обо мне, ты узнаешь меня.

Поступайте так, как поступали ранее. Слушайте свои сердца и пребудьте с Богом. Следуйте первым порывам своих благородных и невинных сердец, будьте добры к бедным и поддерживайте друг друга.

Я плачу, не тревожусь ни о себе, ни о вас. Я не сожалею. Я прожила счастливо и умираю в довольстве. Будьте благочестивы – это облегчит вашу жизнь и сделает ваш уход из жизни столь же благим, как и мой уход. <…>

За этим последовало возбуждение, и она затихла и больше уже не могла ни владеть собою, ни говорить. Только однажды она очнулась, чтобы посмотреть на сына, которого позвала <…>. Когда она заметила мое потрясенное лицо рядом со своим, неожиданно на миг выражение горя и сострадания, более сильное, чем неодолимая рука смерти, появилось в ее почти остановившихся глазах, и ее непобежденный дух, отдавая мне свой последний поцелуй, слабо, но решительно выразил едва подвижными губами: «Возьми его! Возьми его!»

Она угасала без конвульсий и без видимых признаков боли с того времени, а именно с 5 утра в среду 12 ноября и почти до 4‑х по полудни. Мой сын пришел и сказал мне, что она умерла.

Погребальная служба была проведена в хорошо подготовленном и убранном для этого помещении в присутствии только членов ее семьи. В субботу утром ее дорогие и чтимые останки погрузили на борт императорской яхты и отправили в Кронштадт, чтобы доставить в Лондон на Polly, судне капитана Легга, и там упокоить рядом с ее умершими во младенчестве сыновьями в часовне South Audley[1].

Санкт-Петербург. Ноябрь, 1771 года[2].

После кончины Джин ее супруг оставил все дела своего посольства. Вместо него депеши в Лондон и текущую корреспонденцию составлял Уильям Ричардсон. Только 18 (29) ноября Каткарт написал государственному секретарю Саффолку, извиняясь за перерыв в переписке из‑за «трагедии в его жизни». К официальной депеше Каткарт приложил частное письмо, в котором просил отозвать его в Лондон, как только откроется из-подо льда Финский залив, и подготовить ему замену. Он говорил о невосполнимости утраты, о том, что он разрывается между своими обязанностями посла и необходимостью держать при себе дочерей, а также дать образование сыновьям. Отправлять детей одних в Англию он опасался[3].

Ил. 6. Леди Каткарт, посмертный портрет. Гравюра Франческо Бартолоццы с барельефа Мари-Анн Колло. 1772 год

Впрочем, в Лондоне к этому времени уже было принято решение о понижении уровня дипломатического представительства в России и о замене посла лорда Каткарта на посланника Роберта Ганнинга. В июне 1772 года на борту фрегата «Флора» прибыл Ганнинг и тот же фрегат должен был забрать Каткарта с его домочадцами. Но с отъездом Каткарт затянул до начала августа: он передавал дела Ганнингу, по желанию Екатерины должен был сам 17 (28) июня представить Ганнинга императрице в Царском Селе[1], но, «гуляя по Летнему саду», простудился и долго болел. Каткарт пропустил по болезни не только первый прием нового «английского министра», но и часть празднований на высокоторжественные дни в июне – июле[2].

Кажется, Каткарт так и не получил отпускной аудиенции у императрицы, как он надеялся в июле 1772 года (во всяком случае, его имя больше не указывалось в КФЖ, как не указывалась и дата отпускной аудиенции, сам он тоже не сообщал об этом в своих последних реляциях из Петербурга; более вероятно, что послу пришлось ограничиться прощальной аудиенцией великого князя). Между тем Каткарт подготовил и представил в Коллегию иностранных дел тексты своих прощальных слов на аудиенциях императрицы и наследника, которые посол должен был произнести при официальном вручении рекредитива (отзывной грамоты), подписанной Георгом III. В своей речи, обращенной к Екатерине II, Каткарт благодарил императрицу за все ее милости, за дружбу ее придворных («дружба, которую знатнейшия Вашего двора особы меня удостоивали»), он пожелал императрице успеха в войне, после победы в которой, как предполагал британский посол, государыня сможет продолжить воплощать в жизнь свои великие начинания («тогда-то Вы в состоянии найдете принятся совсем за любезнейшия Вам упражнения, то есть пещись о воспитании всякаго чина российскаго юношества, о составлении своему народу новаго уложения и о распространении блаженства различными способами даже до отдаленнейших пределов Вашего государства»[1]). В более пространной речи, обращенной к великому князю, Каткарт много говорил о здоровье наследника и выражал надежду на величие его деяний в будущем. Отпускная грамота с заверениями, что лорд Каткарт без устали трудился во имя союза двух держав, была подписана Екатериной в Петергофе 25 июля 1772 года[2].

По пути из России в Лондон Каткарт читал и разбирал дневники леди Джин и написал следующее письмо своим детям:

С борта Королевского корабля «Флора» по возвращении из моего посольства в Россию. Вблизи камней Ревеля. 19 августа 1772 года н. с.

[Каткарт обращается к детям] вдали от своей компании, развлечений и уроков, которыми были заняты ваши мысли в Санкт-Петербурге и отвлекали от серьезных размышлений о том, что я собираюсь сказать. Драгоценное время безделья [на корабле] я посвятил чтению дневников, которые ваша мать вела с момента отъезда из Лондона до ее последних дней, а также исповедального письма этой дражайшей и несравненной женщины, что родила вас, вскормила, обучала и дежурила возле вас во время ваших болезней, надоедала указаниями на ошибки, внушала и руководила вами согласно своим представлениям и правилам, как вести себя в этом мире, и всегда молилась о вашем счастье здесь и после смерти.

Одно дает мне удовлетворение: из этих дневников, как и из ее письма, из того, что вы слышали из сказанного ею на смертном одре, я чувствую, что лучшая из дочерей, друзей, жен и матерей в конце концов была довольна тем, кого со всеми его