гвозди, не то что на медь и железо для машины.

— Мы обменяем соль, — ответил я. — У нас сто килограмм соли. Это дорогой товар. Мы найдём, кому продать или обменять на сырье.

Никифор побледнел:

— Соль? Барин, это наш запас на зиму! Если отдашь — чем консервировать мясо? Чем солить рыбу?

— Если не отдам, — ответил я жёстко, — мы не доживём до зимы. Мёртвым соль не нужна. Солить мясо и рыбу? А где мы их возьмем, если не прорвем перекрытие на реке?

Тишина.

Потом Анфим встал:

— Мирон прав. Соль, лежащая в амбаре — это камень. Соль в деле — это оружие. Мы меняем её на шанс выжить. Это разумно.

Он посмотрел на толпу:

— Кто за план Мирона?

Несколько рук поднялись сразу. Ефимка, братья-кузнецы, ещё трое.

Серафим колебался. Потом тоже поднял руку:

— Я слишком стар, чтобы верить в чудеса. Но достаточно стар, чтобы знать: иногда чудеса случаются. Попробуем.

Остальные последовали. Не все с энтузиазмом. Некоторые — просто потому что не было альтернативы.

Анфим кивнул:

— Решено. Мирон — главный. Он командует стройкой. Ему подчиняются все. Кто не согласен — может уйти сейчас. Никто не держит.

Пауза. Никто не вышел.

— Хорошо, — сказал Анфим. — Тогда за работу. Мирон, говори, что делать.

Я выпрямился. Это был мой момент.

— Первое: баржа, — сказал я чётко. — Серафим, ты главный по корпусу. Завтра утром бери людей, вытаскивай «Толстуху» из затона. Осушаешь, чинишь, конопатишь. Потом обшивка — двойной тес, войлок между слоями. Срок — две недели.

Серафим кивнул:

— Будет сделано.

— Второе: машина, — я повернулся к кузнецам. — Данила, Тихон, вы работаете с Кузьмой. Он даст чертежи. Вы куёте детали. Точно по размерам. Ошибка в палец — и всё насмарку. Вопросы?

Данила покачал головой:

— Вопросов нет. Но нам нужен металл. Много металла. Железо, медь. Где брать?

— Найдём, — ответил я. — Никифор займётся поставками. У него связи, он знает купцов. Соль, рыба, лес — всё в оборот. Меняем на материалы.

Никифор кивнул мрачно:

— Попробую. Но это рискованно. Если прогорим — потеряем всё.

— Если не рискнём, — ответил я, — потеряем всё точно. Выбора нет.

Я обвёл взглядом всех:

— Третье: порядок и послушание. Работаем от рассвета до заката. Без пьянок, без драк, без самоуправства. Кто не работает — не ест. Кто мешает — убираем с площадки. Жёстко, но справедливо. Мы строим не игрушку. Мы строим оружие. Наше единственное оружие против Авинова.

Ефимка усмехнулся:

— Мирон, ты говоришь как воевода перед битвой.

— Потому что это битва, — ответил я. — Только сражаемся мы не мечами. Мы сражаемся молотками, пилами и потом. И либо мы выиграем, либо умрём.

Анфим встал, положил руку мне на плечо:

— Все слышали. Завтра с рассвета начинаем. Расходитесь. Спите. Набирайтесь сил. Месяц будет тяжёлым.

Люди начали расходиться. Медленно, переговариваясь.

Ефимка подошёл ко мне, протянул руку:

— Мирон, я не верю в твою паровую машину. Но я верю в твою злость. Ты хочешь победить так же сильно, как я. Значит, есть шанс. Я с тобой.

Я пожал его руку:

— Спасибо.

Он ушёл.

Серафим подошёл следующим:

— Мирон, я видел много безумных планов. Но твой — самый безумный. И знаешь что? Может, поэтому он сработает. Безумие — единственное, чего не ожидает враг.

Он тоже ушёл.

Остались трое: я, Кузьма, Анфим.

Анфим вздохнул и облегчением и плюхнулся на лавку.

— Мирон… ты правда веришь, что это возможно?

— Да, — ответил я без колебаний.

— Даже если не веришь, — добавил Кузьма тихо, — лучше умереть, пытаясь построить чудо, чем сидеть и ждать, пока голод доконает.

Анфим кивнул:

— Мудрые слова. Хорошо. Вы двое — мозг и руки этого дела. Не подведите.

Он вышел. Мы остались вдвоём.

Кузьма посмотрел на меня:

— Мирон… я правда не понимаю, как это работает. Но я построю. Что скажешь — построю. Даже если не понимаю.

— Я объясню, — пообещал я. — Покажу чертежи. Ты поймёшь. Ты инженер. У тебя получится.

Кузьма кивнул. Потом усмехнулся:

— Знаешь, что забавно? Еще совсем недавно мы радовались Печатям. Думали — вот оно, началась новая жизнь. А началась война.

— Печати дали нам силу, чтобы защитить это право.

Я посмотрел в окно. Темнота. Тишина.

Завтра начинается месяц ада. Строительство невозможного. Гонка со временем, голодом и смертью. Либо мы построим паровое судно, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.

Глава 19

Я проснулся от колокола — резкого, требовательного звона, который разносился над деревней, поднимая людей на работу. Он встал, плеснул в лицо ледяной водой из ковша, оделся быстро, не думая.

Снаружи уже собирались мужики — человек двадцать, сонные, хмурые, с инструментами в руках. Топоры, пилы, багры, канаты. Никто не говорил. Только кашляли, сплёвывали, переминались с ноги на ногу.

Серафим стоял впереди — старый плотник, с бородой до пояса и руками как лопаты. Увидев меня, кивнул:

— Мирон, люди собрались. Идём за «Толстухой»?

— Идём, — кивнул я.

Они двинулись вдоль берега — молчаливой, угрюмой колонной. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: это не обычная работа. Это последний шанс.

Дальний затон находился в получасе ходьбы от деревни — там, где река делала крутой изгиб и образовывала тихую заводь, заросшую камышом и ивняком. Место забытое, заброшенное. Сюда свозили старые лодки, которые жалко было сжечь, но и чинить не имело смысла.

Кладбище кораблей.

Я шёл следом за Серафимом, раздвигая густые заросли камыша. Ноги увязали в илистой жиже, запах тины бил в нос. Комары вились тучами, жужжали, кусали.

— Вот здесь, — Серафим остановился, указал рукой вперёд.

Я вышел на открытое место и увидел.

Посреди заводи, полузатопленная, наклонившаяся на правый бок, лежала «Толстуха».

Старая грузовая баржа-плоскодонка. Огромная — метров двадцать в длину, шесть в ширину. Когда-то она возила зерно, лес, соль. Но это было давно. Очень давно.

Сейчас она выглядела как труп.

Борта серые от времени, дерево потемнело, местами почернело от гнили. Палуба завалена мусором — старыми вёслами, обрывками сетей, птичьим помётом. На мачте, сломанной пополам, висели остатки паруса — рваная, прогнившая тряпка.

Вода заполнила трюм наполовину. Баржа сидела на мели, накренившись, как пьяная.

Один из мужиков, молодой парень с редкой бородкой, присвистнул:

— Вот