— Соль. Мы обменяем соль на медь. Я уже думал об этом. Есть люди, у которых медь есть. Много меди. И она им не нужна — или нужна меньше, чем соль.

— Кто? — не понял Кузьма.

— Винокуры, — ответил я. — В Сухом Овраге. У них перегонные кубы. Это листовая медь. Идеальная для нашей машины.

Кузьма уставился на меня:

— Ты хочешь забрать у них кубы? Мирон, они за эти кубы убьют! Это их хлеб! Они гонят спирт, продают, выживают на эти деньги!

— Я не буду забирать рабочие кубы, — успокоил его я. — Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. То, что они всё равно не используют, но хранят «на всякий случай». Мы обменяем соль на этот лом. И всем будет хорошо.

Кузьма задумался:

— Это… это может сработать. Хорошо. Когда едем?

— Завтра, — решил я. — Сегодня баржу поставили на ремонт. Завтра ты и я едем в Сухой Овраг. С солью. За медью.

Кузьма выдохнул:

— Ладно. Надеюсь, они не перережут нам глотки.

— Не перережут, — успокоил я. — Мы приедем торговаться. У нас есть то, что им нужно. У них есть то, что нужно нам. Все по-честному.

Кузьма не выглядел убеждённым, но кивнул.

Мы сидели, глядя на баржу. Мужики скоблили борта, сбивали наросты, выковыривали гниль. Медленно, сантиметр за сантиметром, из-под грязи проступало чистое дерево — тёмное, крепкое, живое. «Она будет жить, — думал я. — Эта мёртвая баржа станет нашим спасением. Мы превратим её в оружие. В крепость на воде. В танк, который прорвёт блокаду. Но сначала нужна медь. Много меди. Для котлов, труб, цилиндра».

Завтра мы едем за ней. К винокурам. Они не платят налоги, живут своим промыслом, но вне закона.

Я встал, отряхнул штаны:

— Кузьма, идём. Мне нужно поговорить с Никифором. Пусть организует загрузку телег солью. Завтра едем.

Мы ушли, оставив баржу на попечение Серафима и его бригады.

«Толстуха» лежала на берегу — страшная, серая, но уже не мёртвая.

Глава 20

Когда мы нашли Никифора, я сказал ему:

— Через день-другой мы едем в Сухой Овраг. К винокурам. Я узнал: главный у них Пахом. У них есть медь. Перегонные кубы. Старые, прогоревшие. Они нам не нужны целыми. Нам нужны листы. Мы обменяем соль на их лом. И переделаем его в то, что нам нужно.

Никифор нахмурился:

— Пахом не дурак. Он не отдаст медь просто так. Даже лом. Он знает, что медь дорогая.

— Я не прошу даром, — ответил я. — Предложу ему сделку. Честную. Соль за медь. Всем выгодно. Пахом сможет продать соль, а мы получаем сырье для машины.

Никифор кивнул:

— Постарайся убедить Пахома.

Я встал, потянулся:

— Ладно. Завтра едем. Соль на телеги, Ефимка с нами для охраны. Я объясню Пахому, что это не просто мешки с солью. Это вклад в будущее, где река открыта, а его спирт идёт на большую воду без пошлин Авинова.

Утром следующего дня я пришел в мастерскую — сарай у дома Серафима, где обычно чинили лодки. Принес им свёрнутый лист бересты с углём — свой чертёж паровой машины. Кузьма уже стоял у верстака, разложив перед собой инструменты: молотки, зубила, напильники, самодельный штангенциркуль из дерева и верёвки.

Рядом с верстаком, на табурете, сидел Данила-кузнец — старший из братьев, широкоплечий, с руками в ожогах и мозолях. Он курил трубку и смотрел на Кузьму с любопытством и скепсисом.

— Пришёл, Мирон, — кивнул Данила. — Кузьма говорит, ты хочешь показать чертежи. Интересно посмотреть, что за чудо мы будем ковать.

Я развернул бересту на верстаке. Придавил углами деревянными брусками, чтобы не сворачивалась.

Все трое склонились над чертежом.

Я начал объяснять,старательно подбирая слова, показывая пальцем детали:

— Смотрите. Это котёл. Большая медная бочка. Внутри вода. Снизу огонь. Вода кипит, пар идёт по этой трубе в цилиндр. Цилиндр — тоже медный, длинный. Внутри поршень. Пар толкает поршень вниз. Поршень связан с кривошипом. Кривошип крутит колесо. Колесо бьёт по воде. Судно идёт.

Данила слушал с непроницаемым лицом.

Кузьма изучал чертёж молча, водя пальцем по линиям. Его глаза бегали быстро — он инженер, он видел конструкцию, а не просто рисунок.

Наконец Кузьма выпрямился. Посмотрел на меня. Лицо серьёзное, почти мрачное.

— Мирон, — сказал он тихо. — Я понял. Вчера ты объяснил, я слушал. Пар толкает, поршень ходит, колесо крутится. На столе, углём — всё гладко. Красиво.

Он сделал паузу.

— Но теперь скажи мне: из чего мы будем это лепить?

Я нахмурился:

— Я же сказал: медь для котла и цилиндра. Железо для обручей и кривошипа. Дерево для поршня. Кожа для уплотнения. Всё это есть. Или будет, когда привезём медь из Сухого Оврага.

Кузьма покачал головой медленно:

— Сырье — это не проблема, Мирон. Проблема — как из этого сырья сделать то, что ты нарисовал.

Он ткнул пальцем в цилиндр на чертеже:

— Вот. Цилиндр. Ты говоришь: «Медная труба, внутри гладкая как стекло, поршень в ней ходит туда-сюда». Звучит просто. Но как сделать?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Кузьма не дал:

— Слушай внимательно. Эта труба должна быть идеально круглой. Не овальной, не кривой — круглой. Иначе поршень застрянет или будет болтаться, пропуская пар по бокам. Как ты сделаешь её круглой?

Он не ждал ответа. Продолжал, загибая пальцы:

— Высверлить из бревна? Дерево мягкое. От горячего пара оно напьётся влагой, разбухнет, его поведёт винтом. Через час работы твой деревянный цилиндр превратится в кривую палку, и поршень встанет намертво.

Я слушал, чувствуя, как внутри холодеет.

— Свернуть из медного листа? — продолжал Кузьма. — Хорошо. Берём железную полосу, раскаляем добела в горне и свариваем в кольцо, кузнечной сваркой, внахлёст. Но как ты сделаешь, чтобы пар не выходил? Пар найдёт любую щель. Он злой, он давит. Если паять обычным оловом — расплавится от жара. Если клепать — дырки от заклёпок будут свистеть паром, как дырявый чайник.

Данила кивнул, затянулся трубкой:

— Парень прав. Я кузнец тридцать лет. Я не могу сварить кузнечной сваркой два листа железа так, чтоб воду держало герметично. Не то что пар под напором. Мы умеем ковать, гнуть, клепать. Но не сплавлять в одно целое. Может, литейщики в больших городах так умеют, а может, и нет.

Кузьма