К обеду поток иссяк. Алишер за стеной замолчал — видимо, перерыв.

Ксюша поставила чайник, достала из сумки пакет с бубликами — те самые, с маком, мягкие, — и разложила на столе на салфетке, создав импровизированную чайную церемонию. Две кружки, бублики, пар из чайника и тишина, нарушаемая только бульканьем Искорки в тазу и мерным сопением Пуховика.

Я откусил бублик. Мягкий, свежий, с маком, и мак хрустел на зубах, и чай был горячий, и на несколько секунд мир стал простым.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша дула в свою кружку и смотрела на стену, за которой Алишер штукатурил будущий стационар. — А когда ремонт закончится, мы их всех туда переселим?

— Всех, — кивнул я. — Здесь останется чистая приёмная и смотровая. А там — полноценный стационар. Отдельные боксы для каждого: Пуховику — холодная зона с регулируемой температурой, Искорке — тёплый бассейн с подогревом, Шипучке — кислотоустойчивый вольер с системой нейтрализации. Феликсу — просторная клетка с жёрдочками на разной высоте, чтобы летал.

Ксюша отпила чай. На стекле очков остался след пара, и она протёрла его рукавом.

— А бегать? — спросила она. — Им же тесно в боксах целый день? Пуховик вчера по вольеру метался, лапки уже двигаются, ему хочется прыгать, а места нет.

Я посмотрел на неё и мысленно поставил галочку. Правильный вопрос. Вопрос человека, думающего о зверях, а не о расписании.

— Именно, — сказал я. — Поэтому в цеху будет не просто стационар. Будет зона выгула. Открытое пространство, где звери смогут двигаться, играть, взаимодействовать друг с другом — под присмотром, но на свободе. Понимаешь, Ксюша, чтобы Ядро развивалось правильно, зверь не должен сидеть в клетке целыми днями. Ядро растёт не от стимуляторов и не от боёв, как думают в Гильдиях. Ядро растёт от движения, от эмоций, от контакта с другими существами. Здоровый зверь — подвижный зверь. Ему нужно бегать, играть, нюхать, пробовать мир на зуб. Клетка — это тюрьма, а в тюрьме Ядро стагнирует.

Ксюша слушала, и глаза за очками расширились, и я видел, как в ней рождается понимание — то самое, ради которого стоило тратить слова.

— Гильдии этого не знают? — спросила она.

— Гильдии знают одно: стресс поднимает уровень Ядра быстрее, чем что-либо другое. Бои, муштра, электрошокеры. И они правы — стресс действительно работает. Но стресс работает как допинг: быстрый результат и длинный счёт. К седьмому-восьмому уровню зверь выгорает, Ядро становится нестабильным, и тренерам приходится накачивать пета стимуляторами, чтобы он просто держался на ногах. А потом списывают и покупают нового. Конвейер.

Я отпил чай и посмотрел в окно. Солнце, вчерашнее, издевательское, сегодня спряталось, и небо снова висело низко.

— А мой метод — другой. Медленнее, да. Тише, проще. Движение, игра, правильный корм, индивидуальные упражнения для каждого вида, — продолжил я. — Пуховику — ледяные горки и охота за снежками. Искорке — тёплые потоки и ныряние. Шипучке — лабиринты с добычей, чтобы развивать охотничьи рефлексы. Мой путь не даёт мгновенных скачков. Зато даёт рост, у которого нет потолка. Ядро развивается ровно, стабильно, и к четвёртому-пятому уровню зверь приходит здоровым, счастливым, и не утыканным стимуляторами, как подушечка для иголок. А дальше растёт и растёт, потому что здоровому Ядру некуда деваться, кроме как расти.

— Звучит как волшебство, — тихо сказала Ксюша.

— Звучит как наука, — поправил я. — Просто та наука, до которой ещё не додумались. Когда-нибудь додумаются, и все эти гильдейские шокеры и стимуляторы уйдут в учебники истории, как кровопускание и пиявки. А пока что мы — один маленький Пет-пункт на окраине, с дырявой подсобкой и совой-марксистом в клетке — делаем то, что через двадцать лет станет стандартом. Просто чуть раньше, чем положено.

Ксюша молчала. Смотрела на меня поверх кружки, и пар вился между нами, и в глазах за стёклами что-то менялось — медленно, основательно, как меняется русло реки: не видно, но необратимо.

— Ну вот, — сказал я и допил чай. — А для этого нужны вольеры, выгул, кислотоустойчивый террариум за сорок две тысячи и строитель, который прямо сейчас штукатурит нам будущее. Работаем, Ксюша. Работаем.

Колокольчик звякнул. Следующий клиент. Жизнь продолжалась.

После обеда я переоделся, запер халат в шкафчик и вызвал такси.

Корпоративная фам-клиника «Северная Звезда» располагалась на Васильевском, в стеклянном здании с голографическим логотипом над входом — серебряная звезда, вращающаяся в воздухе и отбрасывающая блики на мокрый тротуар. Всё здесь кричало о деньгах: мраморный пол в холле, кожаные диваны в зоне ожидания, ресепшен из матового стекла и девушка за стойкой с улыбкой, отшлифованной корпоративным тренингом.

Контраст с моим Пет-пунктом был таким, что хотелось расхохотаться. У меня — линолеум с кислотными пятнами и колокольчик на проволоке. Тут — система автоматических дверей и аромадиффузор с запахом лаванды.

Но когда я назвал имя и номер бокса, девушка за стойкой переглянулась с охранником, и оба посмотрели на меня с непривычным выражением. С уважением. Тихим, осторожным уважением людей, знающих, что за этим именем стоит кое-что серьёзное, — не потому что я был знаменит, а потому что Клим, оплачивая VIP-стационар, наверняка объяснил персоналу, кто именно оперировал зверя, и объяснил тоном, после которого запоминают надолго.

Бокс находился на третьем этаже, в крыле интенсивной терапии. Белые стены, антигравитационная платформа вместо поддона, мониторы по периметру, автоматическая подача корма и воды. Температурный контроль, влажность, ультрафиолетовая стерилизация каждые два часа. Стоимость суток в таком боксе равнялась месячному бюджету моей клиники.

Деньги Клима. Его проблемы.

Медведь спал. Лежал на платформе, большой, тёмный, и грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Панцирь на спине выглядел лучше — костяные пластины улеглись, перестали топорщиться, и эфирные пластыри, наложенные мной три дня назад, светились ровным голубым. Ни крови, ни воспаления.

Я навёл браслет.

[Фасция: целостность 89%. Швы: стабильны, без воспаления. Ядро: пульсация ровная, контур восстанавливается. Стимуляторы: следовые концентрации, выведение завершается.]

Восемьдесят девять. Было восемьдесят четыре — плюс пять процентов ещё за трое суток покоя, нормального питания и отсутствия дебилов с фомками. Ткань регенерировала, стимуляторы уходили, Ядро возвращалось в нормальный ритм.

«…тихо… тепло… есть хочу… лапа чешется…»

Голос в эмпатии был спокойным, сонным. Зверь выздоравливал.

Я достал телефон и набрал Клима. Трубку взяли на втором гудке.

— Ну? — голос напряжённый, на полтона выше нормы.

— Всё отлично, — сказал я. — Фасция на восьмидесяти девяти, динамика