мягче, теплее, и в нём проступила интонация, которая принадлежала не двадцатиоднолетнему фамтеху, а шестидесятилетнему человеку, прожившему жизнь и кое-что понявшему о том, как она устроена. — Вы помните, как нашли Барсичку?

Она всхлипнула и кивнула.

— В подвале, — прошептала она. — Зимой. Мёрзла у трубы, худая, грязная…

— Вы могли пройти мимо. Большинство проходит. Бродячая кошка в подвале — не повод остановиться, когда на улице минус двадцать и до дома полкилометра. Но вы не прошли. Вы завернули её в шарф и принесли домой, и кормили, и лечили, и привели сюда, когда подумали, что «кот» не летает. А потом вы рассказали обо мне всему двору и всем знакомым, и люди пошли, и клиника не закрылась в первую неделю, хотя должна была. Вы это делали не ради выгоды. Просто потому что вы такой человек.

Я кивнул на изумрудного котёнка, мерцающего зелёным в свете потолочной лампы.

— А теперь жизнь решила вернуть вам долг. Не потому что вы его ждали, — именно потому, что не ждали. Добро возвращается к тем, кто делает его искренне, без расчёта, без задней мысли. Так работает мир. Не всегда, не сразу и не для всех — но работает. И сегодня он сработал для вас.

Зинаида Павловна плакала. Тихо, с улыбкой, прижимая к груди мокрый платок. Ксюша рядом шмыгала носом и протирала очки краем халата, размазывая влагу по стёклам, отчего видела ещё хуже, но это, судя по всему, её не волновало.

Даже Феликс в подсобке притих. То ли заснул, то ли слушал, и если слушал — молчал, что для него было высшей формой одобрения.

— Ладно, — сказал я, и голос вернулся в рабочий режим, потому что сентиментальность — дело хорошее, но послеродовая кошка требовала внимания. — Зинаида Павловна, вот что нам нужно сделать. Барсичку в ближайшие три дня не тревожить. Тёплая подстилка, свободный доступ к воде, корм — натуральный, никаких сухариков из пакета. Варёная курица, нежирный творог, немного рыбы. Ядро после родов истощено, ему нужен белок. Через неделю приносите на осмотр всех четверых, я проверю Ядра и назначу план наблюдения.

Зинаида Павловна кивала, и каждое слово впитывалось с тем религиозным вниманием, с каким слушают человека, только что объявившего, что ваша жизнь изменилась навсегда.

— И ещё, — добавил я, и голос стал на полтона ниже, серьёзнее. — Про изумрудного — никому не говорите. Пока что. Ни соседям, ни подругам, ни в поликлинике. Такие котята привлекают внимание, а внимание в этом мире не всегда доброжелательное. Когда придёт время решать, что с ним делать, — мы сядем и обсудим спокойно. Договорились?

— Договорились, — прошептала Зинаида Павловна и прижала платок к глазам.

Я помог ей уложить Барсичку обратно в переноску — осторожно, поддерживая живот. Котята пищали, и Барсичка нервничала, и пришлось толкнуть через эмпатию ещё одну волну покоя, чтобы мать успокоилась и позволила себя переместить.

Четверо малышей улеглись вокруг неё, и изумрудный засветился ярче — Ядро реагировало на материнское тепло, подзаряжалось, и зелёное мерцание пульсировало в ритме Барсичкиного сердцебиения.

Зинаида Павловна ушла. Медленно, прижимая переноску к груди обеими руками, в своих клетчатых домашних тапочках, мимо мокрого тротуара, мимо фонаря, и фигура её становилась всё меньше, пока не растворилась за углом.

Ксюша стояла у окна и провожала её взглядом.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, не оборачиваясь, и голос был тихий, задумчивый. — Вы серьёзно? Про добро, которое возвращается?

— Серьёзно, — ответил я, убирая со стола использованные полотенца. — А почему спрашиваешь?

— Потому что мне казалось, что такие вещи говорят только в кино.

Я посмотрел на неё. Двадцать два года, круглые очки, вера в Таро и ретроградный эфир, коллекция брелоков с котиками, руки в мелких ожогах от вчерашней операции. Стоит у окна моей клиники на окраине Питера и спрашивает, бывает ли добро настоящим.

— В кино, — сказал я, — за добро дают «Оскар». В жизни — изумрудного котёнка. Второе полезнее.

Ксюша фыркнула и отвернулась, но я успел заметить, как уголок её рта пополз вверх.

* * *

День начался. За стеной грохотал Алишер — на этот раз тише, чем вчера. Ритмичный шлёп-шлёп шпателя по кирпичу, шорох раствора, изредка — стук мастерка. Терпимо. Пуховик в подсобке не пищал, Искорка спала, Шипучка пускала пузыри.

Я сел за стол, открыл браузер на телефоне и набрал в поиске: «Кислотоустойчивый террариум доставка СПб».

Шипучка заслуживала нормального дома. Стальная мойка, в которой она жила последние дни, была временным решением, и слово «временное» затянулось до предела.

Мимик рос — за три дня прибавил граммов двести, и кислотный резервуар восстанавливался, и плевки становились чаще и сильнее. Ещё неделя — и мойку начнёт разъедать, потому что детские плевки с PH около единицы постепенно уступали место подростковым, с PH ноль-семь, а ноль-семь уже грызло нержавейку.

Третья ссылка в выдаче: «ТерраТех — профессиональные террариумы для кислотных и токсичных видов. Армированное стекло, титановые рамки, встроенная система нейтрализации. Доставка в день заказа».

Цена — сорок две тысячи. Месяц назад эта сумма вызвала бы у меня нервный тик и поход к фантомной язве за консультацией. Сейчас — нет.

Касса за последние две недели пополнилась на сумму, позволявшую думать о покупках без сопутствующего гастрита. Двести тысяч с хвостиком, каждая из которых была заработана честно и дорога мне так же, как тысячные купюры.

Я нажал «Заказать». Подтвердил адрес. Обещали привезти через час.

Сорок две тысячи за террариум. Сорок шесть тысяч аванс Алишеру. Сто двадцать тысяч полная стоимость ремонта. Расходники, корма, алхимические препараты, коммуналка.

Деньги текли из кассы рекой, и река эта была быстрее притока. Но приток рос, и если ничего не случится — а в моей жизни «ничего не случится» было словосочетанием с отрицательной вероятностью, — к концу месяца всё выровняется.

К тому же, Клим теперь платил за VIP-стационар для медведя, чинил выломанную дверь и в целом стал источником финансирования — непрошеным, но полезным. Кто знает, может, у каждого нормального Пет-пункта должен быть свой ручной бандит, спонсирующий ремонт и логистику по принципу «виноват — плати».

Колокольчик звякнул — первый клиент. Женщина с флюоресцентной морской свинкой, тусклое свечение, стандартный авитаминоз. Пять минут, рецепт, две тысячи.

Второй — мужчина с попугаем, у которого застряло перо в линьке. Три минуты, пинцет, тысяча.

Третий — подросток со стеклянной ящерицей, та же, что приходила позавчера. Чешуя заблестела, мальчишка