положительная. Подержите его здесь ещё три дня, и он будет как новый. Потом можно забирать на базу, но без тренировок минимум две недели. Лёгкие прогулки, спокойный режим. Скажи тренерам: зверь восстанавливается, торопить нельзя.

Пауза на том конце. Короткая, в один выдох.

— Понял, Док. Спасибо.

Спасибо. Второй раз за неделю. Клим пополнял свой словарный запас с пугающей скоростью — ещё пару операций, и он начнёт говорить «будьте добры» и «извините за беспокойство».

— Не за что, — ответил я. — Счёт за стационар — тебе. Счёт за дверь — тоже тебе. И Клим.

— Что?

— Больше не ломай мне двери. Третий раз будет дороже.

Он хмыкнул. Связь оборвалась. Но хмыканье было не злым — скорее усталым.

* * *

Такси довезло меня обратно за двадцать минут. Знакомый переулок, знакомый двор, стеклянная дверь Пет-пункта с колокольчиком на проволоке. После мраморных полов «Северной Звезды» мой линолеум казался особенно родным и особенно потёртым.

Клиентов не было — перерыв между утренним и вечерним потоками. Ксюша стояла у двери в подсобку и улыбалась. Хитро, с прищуром, и очки блестели в свете лампы, и выражение её лица напоминало кота, загнавшего мышь в угол и наслаждающегося моментом.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она тоном заговорщика, — можно вас на минутку?

Я насторожился. Ксюшина хитрая улыбка обычно предшествовала одному из двух событий: катастрофе или сюрпризу. Разница между ними в мире Ксюши Мельниковой была чисто философской.

Она отступила в подсобку и жестом пригласила меня войти.

Я вошёл. И остановился.

На клетке Феликса, прикреплённая к прутьям двумя канцелярскими скрепками, висела грамота.

Настоящая, нарисованная от руки на плотном листе бумаги — видимо, из Ксюшиного блокнота с рецептами и показаниями. Рамка — в цветочках и звёздочках, нарисованных цветными ручками, с завитушками, от которых у серьёзного дизайнера случился бы инфаркт. В центре, крупными, старательными буквами, было выведено:

'ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА

Товарищу Феликсу

За неоценимый вклад в революционную деятельность

Пет-пункта Покровского'

Ниже, мелким шрифтом: «Выдана от имени трудового коллектива. Подпись: К. Мельникова, ассистент».

Я посмотрел на грамоту. Потом на Феликса.

Феликс сидел на жёрдочке. Прямо, ровно, с расправленными крыльями. Грудь выпячена вперёд, перья лежали идеально — ни одного торчащего, ни одного примятого, белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых, ухоженное и гордое, как мундир генерала на параде.

Оба глаза открыты. Оба. И в них не было ни злорадства, ни обиды, ни праведного возмущения. В них было нечто, чего я у Феликса не видел ни разу за всё время нашего знакомства.

Достоинство. Тихое, глубокое достоинство существа, получившего официальное признание своих заслуг и наслаждающегося этим признанием так, как только может наслаждаться революционер, чью борьбу наконец оценили по достоинству.

Ни слова. Ни единого лозунга, ни одной цитаты из «Капитала», ни одного «мы протестуем» или «свободу пролетариям». Феликс молчал и смотрел на грамоту, и в его молчании было больше красноречия, чем во всех предыдущих речах вместе взятых.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла в дверях, прикусив губу, и на лице боролись гордость и тревога: а вдруг не понравится, вдруг обидится ещё сильнее, вдруг начнёт орать про провокацию.

— Ксюша, — сказал я, — ты гений.

Она расцвела. Щёки порозовели, очки съехали от улыбки, и весь её вид транслировал счастье человека, попавшего в десятку.

— Я подумала, — зашептала она, наклонившись ко мне, — что если он обиделся на «стукача», то нужно не извиняться, а повысить в звании. Психология! Я в книжке читала: если хочешь завоевать доверие гордого человека, признай его заслуги публично. С птицами, наверное, работает так же.

С птицами, с людьми и с совами-марксистами. Ксюша Мельникова, фамтех-ассистент с верой в Таро и ретроградный эфир, только что применила классический управленческий приём с точностью, которой позавидовал бы HR-директор Синдиката.

— Ты не гений, — поправил я. — Ты талант. Учись дальше.

Из клетки донёсся звук. Тихий, едва различимый. Феликс повернул голову на девяносто градусов и посмотрел на грамоту одним глазом, потом другим, и издал короткое, мягкое «ух-х». Сова-одобрение. Высшая форма похвалы в птичьей иерархии.

Впервые в жизни Феликс не нашёл, к чему придраться. И это было прекраснее любой революции.

* * *

Курьер «ТерраТех» приехал в четыре часа дня — молодой парень с планшетом и огромной коробкой, погруженной на ручную тележку. Коробка весила килограммов тридцать и была промаркирована стикером: «Осторожно! Кислотоустойчивое оборудование. Не переворачивать».

Мы с Ксюшей затащили её в приёмную, вскрыли, и я достал содержимое, и каждый элемент доставлял мне удовольствие, сравнимое с распаковкой хирургического набора «Эфир-9», купленного словно вечность назад.

Террариум был красив. Не декоративно — функционально, той красотой, какой обладают правильно спроектированные инструменты. Армированное стекло толщиной в сантиметр, прозрачное, с лёгким зеленоватым оттенком — кислотоустойчивое, рассчитанное на PH до ноль-трёх. Титановые рамки по углам, лёгкие и прочные. Замки — магнитные, с блокировкой, чтобы зверь не открыл изнутри. Поддон из специального сплава, гладкий, тёмно-серый, с микроканалами для отвода жидкости. Встроенная система нейтрализации — компактный блок в углу, реагирующий на кислотные пары и распыляющий щелочной буфер автоматически.

Сорок две тысячи. Каждая копейка — на месте.

Я собрал террариум за двадцать минут. Поставил на полку рядом с мойкой, выровнял, проверил замки, постелил на поддон мягкую подстилку из синтетического волокна, устойчивого к кислоте. Поставил блюдце с водой и кусок сырой говядины.

Потом надел кевларовые перчатки и подошёл к мойке.

Шипучка лежала на брезенте, свернувшись калачиком. За последние дни она прибавила в весе, шерсть стала гуще, и голубые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир уже не с паникой, а с ленивым любопытством сытого хищника. Кислотный резервуар восстановился, но плевалась она реже — привыкла к рукам, к голосам, к запаху антисептика и чабреца.

«…тепло… лежу… вкусно пахнет… мясо?..»

— Переезд, маленькая, — сказал я и осторожно подсунул ладони под её тельце.

Шипучка фыркнула — коротко, без злобы, скорее по привычке. Из пасти выплыл мыльный пузырь, безвредный, лопнул на моей перчатке и оставил влажный след. Я поднял её и перенёс в террариум.

Лапки коснулись подстилки. Шипучка замерла, принюхалась, обошла периметр — медленно, осторожно, водя носом вдоль стеклянных стенок. Нашла говядину, обнюхала, откусила кусок и начала жевать, урча тем дребезжащим мотором, от которого плавился лёд в самых закалённых сердцах.

Ксюша стояла рядом и смотрела. Губы дрожали, и я знал, что сейчас последует.

— Она довольна, — прошептала Ксюша. — Посмотрите, она урчит! Ей нравится!