её, связывать, превращать из хаотичных всплесков в ровный поток.

Ядро дёрнулось. Мощно, всем контуром, и медведь во сне рыкнул, и лапы дрогнули, и пальцы мои стиснули шприц до побелевших костяшек, потому что если игла сместится сейчас, на пике реакции, — конец.

Вспышка.

Яркая, белая, ослепительная — полыхнула из раны. Ксюша вскрикнула.

Я зажмурился рефлекторно, а когда открыл глаза, вспышка уже гасла, и контур Ядра на голограмме менял цвет: из багрового — в оранжевый, из оранжевого — в жёлтый, из жёлтого — в зелёный.

Пульсация выровнялась. Медленно, как маятник, находящий ритм. Давление внутри контура падало — стабилизатор делал своё дело, связывая избыточную энергию, нейтрализуя стимуляторы, возвращая Ядро в нормальный режим.

Я вытащил иглу. Наложил эфирный пластырь на прокол, нажал, подержал пять секунд. Пластырь прижился, засветился мягким голубым.

Выдохнул.

Ксюша убрала руки. На ладонях остались красные точки от ожогов — мелкие, россыпью, как сыпь. Она посмотрела на них, потом на меня, и в глазах за запотевшими очками было выражение человека, пережившего что-то настолько интенсивное, что слов в словаре не нашлось.

— Молодец, — сказал я. — Обработай ожоги пантенолом. В аптечке, нижняя полка.

— Оно… получилось? — спросила она хрипло.

Я навёл браслет.

[Ядро: стабилизация в процессе. Пульсация: ровная. Давление контура: норма. Фасция: целостность 84%, без ухудшения. Стимуляторы: концентрация — падает.]

— Получилось, — подтвердил я и выбрался из клетки.

Спина хрустнула. Колени жаловались. Руки мелко подрагивали — следствие адреналина, сгоревшего за те минуты, когда игла стояла в центре Ядра и мир сузился до миллиметра.

* * *

Клим ждал на крыльце. Сидел на ступеньке, привалившись спиной к перилам, и курил, и огонёк сигареты подрагивал в темноте. Бугаи стояли рядом с фургоном, молчали.

Дождь кончился, но воздух был мокрым, густым, и фонарь над крыльцом вырезал из темноты жёлтый круг, в границах которого оседала бетонная пыль, принесённая сквозняком из цеха.

Клим увидел меня и встал. Сигарету бросил точным щелчком, в лужу, где она зашипела и погасла.

— Ну? — голос его был хриплый, напряжённый.

— Всё окей, — сказал я, вытирая руки полотенцем. — Ядро стабилизировано. Давление сброшено, стимуляторы нейтрализуются. Будет жить.

Клим выдохнул. Шумно, всей грудной клеткой, как выдыхает водолаз, вынырнувший с глубины. Плечи опустились, и он на секунду показался мне меньше — не физически, а как-то иначе, будто из него выпустили воздух.

— Но есть проблема, — добавил я.

Плечи мгновенно вернулись на место. Глаза сузились.

— Какая ещё проблема? — хмыкнул он.

— Логистика. Медведю нужен стерильный покой. Тишина, постоянная температура, мониторинг Ядра каждый час. А в моём цеху с утра начнётся ремонт. Строитель будет долбить перфоратором, летит пыль, вибрация. Если бы ты дождался вечера, как я говорил, я бы успел подготовить помещение. Теперь — решай сам.

Клим посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Потом на клинику. Потом на фургон.

— И чё делать? — спросил он, и в голосе сквозило раздражение загнанного в угол человека, понимающего, что каждый следующий шаг стоит денег.

— Арендуешь VIP-стационар в ближайшей фам-клинике, — сказал я. — Как Гильдия, вы можете оформить закрытый бокс. Анонимно, без отчёта в Синдикатную базу, если доплатить за конфиденциальность. Присылаешь сюда антигравитационную транспортную платформу — элитную, не грузовую, чтобы зверя перевезти без тряски, как пушинку. Я загружу медведя, ваши отвезут, а завтра к обеду я лично приеду и проверю.

Клим молчал. По лицу было видно, как в его голове крутится калькулятор: VIP-стационар — от полумиллиона за сутки, антигравитационная платформа — аренда тысяч двести, конфиденциальность — наценка процентов тридцать. Итого — сумма, от которой у нормального человека потемнело бы в глазах.

— Ты серьёзно? — выдавил он.

— Абсолютно. Либо так, либо медведь стоит здесь, слушает перфоратор и дышит бетонной пылью, и через двое суток у него пневмония поверх всего остального. Выбирай.

Клим закрыл глаза. Открыл. Достал телефон.

— Платформа будет через час, — произнёс он мёртвым голосом.

Через сорок минут к крыльцу подъехал длинный чёрный фургон с логотипом «МедТранс Элит» на борту. Задние двери разошлись, и внутри оказалась антигравитационная платформа — гладкая, белая, парящая в двадцати сантиметрах от пола на эфирных подушках.

Зверя переложили на неё бережно, мягко, и медведь даже не шевельнулся — платформа скомпенсировала каждое движение, и двести килограммов скользили по воздуху, как по маслу.

Я проводил клетку до фургона, проверил крепления, продиктовал Климу послеоперационные инструкции — дозировки, температуру, график мониторинга, — и он записал всё в телефон, тыча в экран толстым пальцем с таким лицом, будто писал собственный приговор.

— Завтра примерно в тринадцать часов буду, — сказал я. — Адрес скинь.

Клим кивнул и залез в кабину. Фургон тронулся, мягко, бесшумно — элитная техника работала иначе, чем дизельный грузовик, на котором они приехали два часа назад. Красные огни уплыли за поворот.

Я вернулся в клинику. Приёмная выглядела так, будто через неё прошёл локальный армагеддон: грязные следы от ботинок, пятна эфирной крови на линолеуме, сдвинутый стеллаж, разбросанные ампулы. Запах — звериный пот, антисептик, стимуляторы.

Ксюша сидела на корточках у вольера Пуховика и гладила барсёнка через прутья. Пуховик прижимался к её ладони и мерно сопел — то ли спал, то ли притворялся спящим, чтобы его не перестали чесать.

— Чай остыл, — сказала Ксюша, не оборачиваясь.

— Поставь новый, — попросил я.

Она поднялась и пошла к чайнику, и на этот раз ничего не задела, не уронила и не опрокинула. Организм экономил силы — даже Ксюшина энтропия подчинялась закону сохранения энергии.

Пока чайник грелся, я прошёл в подсобку.

Феликс сидел на жёрдочке с закрытыми глазами. Перья лежали ровно, дыхание спокойное — сова спал или делал вид. После ночного бдения, утреннего допроса и вечернего переполоха даже пернатый революционер имел право на отдых.

Я остановился у клетки и негромко сказал:

— Феликс.

Один глаз открылся. Янтарный, настороженный.

— Спасибо, — произнёс я с предельно серьёзным лицом. — Ты сегодня сдал врагов революции. Твоя бдительность спасла положение. Народ тебе благодарен.

Тишина. Второй глаз открылся тоже.

Феликс уставился на меня. Клюв приоткрылся, закрылся. Перья на загривке приподнялись и опустились. В янтарных глазах промелькнула цепочка эмоций: недоумение, подозрение, осознание и — наконец — обида. Глубокая, праведная, пылающая обида существа, осознавшего, что его только что назвали стукачом. И не просто назвали, а поблагодарили за это.

— Мы… — голос Феликса дал петуха, хрипнул и