полуфинал, всё как я тебе говорил. Мы забрали, привезли на базу. Гильдейские фамтехи вкололи ему стимулятор, подняли на лапы. Медведь встал, ходит, рычит. Всё путём, думали. Начали разминку, там у нас молодой тренер, талантливый пацан, двадцать три года, перспективный. Завёл зверя в тренировочный загон.

Клим сглотнул. Кадык дёрнулся.

— А медведь… слетел с катушек, — продолжил он. — В секунду. Стоял нормально — и рванул. Тренера по стенке размазал, загон разнёс, троих моих покалечил, пока мы его обратно в клетку запихивали. Тренер в реанимации, у него повреждены рёбра и рука, и врачи говорят — повезло, что живой.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью, размазав по щеке бурую полосу — смесь эфирной крови и грязи.

— Я не мог его в аккредитованную фам-клинику везти, — продолжил Клим, и голос стал тише, глуше, как у человека, объясняющего то, что объяснять стыдно. — Там всё идёт через базу Синдиката. Каждый осмотр, каждый укол — в отчёт. Золотарёв увидит мгновенно. Увидит, что зверь сломан, что полуфинал сорван, что мы из-за спешки угробили актив за два миллиона. Нам всем крышка, Док. Всем. Мне первому.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было то, чего я от Клима не видел и не ожидал увидеть, — просьба. Не приказ, не угроза, не наглое «ты обслуга, делай что скажут». Просьба человека, загнавшего себя в угол.

— Лепила… Док. Спасай. Пожалуйста, — наконец произнёс он.

Пожалуйста. От Клима. Слово, ютившееся в его лексиконе где-то между «извините» и «я был неправ» — в отделе редких, пыльных экспонатов, до которых добираются, лишь когда остальное не помогает.

Я молчал. Смотрел на него, на бугаёв вдоль стен, на медведя в клетке, на тёмные капли эфирной крови на моём чистом полу. На том самом полу, который Ксюша мыла полчаса назад.

Потом подвинул второй стул, сел напротив Клима и заговорил. Негромко, спокойно, тем голосом, каким разговаривают с людьми, только что сунувшими руку в работающую мясорубку: без злости, без морали, по существу:

— Слушай внимательно. Медведь жив. Мои швы на фасции держат. Зверь сорвался не потому, что он бешеный, и не потому, что тренер плохой. Он сорвался потому, что вы его вчера забрали через сутки после тяжёлой операции, накачали стимуляторами и поставили в загон. Ядро после хирургии нестабильно. Фасция восстанавливается, эфирные каналы воспалены, нервные узлы на пределе. Стимуляторы разогнали энергию, давление на фасцию выросло вдвое, боль ударила по нервным узлам. Зверю стало так больно, что у него отключилось всё, кроме инстинкта. А инстинкт говорит одно: бей, пока не перестанет болеть. Он не бешеный. Ему было невыносимо больно, и он не мог это остановить.

Клим слушал. Лицо — каменное, серое, и только на скулах ходили желваки.

— А как именно я это буду лечить, — продолжил я, — я тебе рассказывать не стану. Это не твоя область. Надо уметь доверять фамтеху. Понял?

Кивок. Медленный, тяжёлый.

— Теперь условия, — сказал я и откинулся на спинку стула.

Клим поднял глаза. В них мелькнуло настороженность — рефлекс торгаша, учуявшего подвох.

— Первое. Дверь, которую вы выломали ночью, — чинишь за свой счёт. Новый короб, стальная рама, нормальные анкера. Мой строитель скажет, сколько стоит, ты платишь, и без торга.

— Сделаем, — буркнул Клим.

— Второе. Люди Золотарёва больше не появляются у моего Пет-пункта. Не заходят, не стоят у двери, не паркуются во дворе. Мои клиенты — бабушки с кошками и дети с ящерицами, их не нужно пугать чёрными куртками и рожами, от которых молоко скисает.

Клим дёрнул щекой, но промолчал.

— Третье, — я наклонился вперёд, и голос мой стал на полтона ниже, и Клим, видимо, что-то уловил, потому что плечи его напряглись. — Ты сам убеждаешь Золотарёва не выставлять медведя на бой, пока я не скажу, что зверь восстановился. Полностью. Придумай любую отмазку — травма на тренировке, отравление кормом, карантин, порча от сглаза, мне всё равно. Но медведь не выходит на Арену, пока я не дам добро. Это ясно?

Тишина. Клим смотрел на меня, и я видел, как за его глазами ворочается расчёт: с одной стороны — подчиниться пацану в белом халате, с другой — вернуться к Золотарёву с мёртвым медведем. Расчёт был прост, и ответ очевиден.

— Ясно, — выдавил он.

— Повтори.

Клим скрипнул зубами. Повторять для него было хуже, чем подписать капитуляцию, — повторение превращало устную договорённость в обязательство, и обязательство это ложилось на него, как хомут.

— Дверь чиним, — процедил он. — Людей убираю. Медведя на бой не ставлю, пока ты не скажешь. Всё?

— Всё, — кивнул я. — А теперь забирай своих и уезжай. Мне работать надо. Утром позвоню, скажу, как зверь. Клетку оставляй.

Клим поднялся. Тяжело, как старик, — хотя ему было от силы тридцать пять.

— Он выживет? — спросил Клим, и вопрос прозвучал тихо, почти по-человечески.

— Выживет, — ответил я. — Если ты больше не будешь лезть в мою работу.

Клим кивнул. Повернулся к бугаям, махнул рукой, и они потянулись к выходу — молча, понуро, как побитая рота после проигранного боя. Безымянный всё ещё держал руку, молодой шёл на автопилоте, остальные смотрели в пол.

На пороге Клим обернулся.

— Док, — сказал он.

Я поднял взгляд.

Клим открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой — коротко, нервно, как отмахиваются от мысли, которую не хватает духу произнести, — и вышел. Стеклянная дверь закрылась. Фургон за окном тарахтел мотором, но так и не уехал.

Ксюша стояла у стеллажа, прижимая к груди пустую коробку из-под ампул, и смотрела на меня. Глаза за очками блестели, и в них смешивалось столько всего — страх, восхищение, возмущение, облегчение, — что на полноценное выражение лица ресурсов не хватило, и получилось что-то среднее между улыбкой и гримасой.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Вы только что отчитали бандита, как двоечника на экзамене.

— Я фамтех, Ксюша, — ответил я и повернулся к клетке. — Мы лечим зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Медведь спал. Дыхание тяжёлое, рваное. На мониторе браслета — пульс стабильный. Швы на месте.

Впереди была долгая ночь.

— Ксюша, — сказал я, закатывая рукава халата. — Поставь чайник. И никуда уже не уходи. Мне понадобится ассистент.

Она кивнула, поставила коробку на полку и пошла к чайнику, и по дороге задела