Прошло двадцать секунд. Тридцать. Сорок…

Феликс сдался на сорок третьей. Быстро.

— Ладно! — каркнул он, распушив перья от негодования. — Ладно! Но исключительно потому, что тюремщик имеет право знать, какие преступления совершаются на подведомственной ему территории! Это не сотрудничество! Это информирование! Большая р-р-разница!

— Огромная, — кивнул я. — Информируй.

Феликс набрал воздуха в грудь, расправил крылья на всю ширину клетки и заговорил тоном трибуна, зачитывающего обвинительный акт перед народным судом.

— Четвёртый час утра. Мы несли вахту, поскольку режим не позволяет настоящему революционеру спать, когда вокруг царит несправедливость. Звуки: автомобильный мотор, тяжёлый, дизельный, с характерным стуком клапанов. Стук дверей — три штуки. Голоса — трое мужчин. Один — главный, отдавал приказы. Голос хриплый, командный, знакомый. Тот самый верзила с бритой головой, амбал с манерами жандарма, вчера притащивший бедное животное.

Клим.

— Продолжай, — сказал я ровно.

— Лязг металла. Удар, ещё удар. Скрежет петель. Матерщина — грязная, бессистемная, ни грамма классового самосознания. Скрип колёс по бетону. Тяжёлый. Кряхтение. Один из подручных крикнул: «Тяжелее, чем мой тесть!» — после чего получил рявк от главаря и заткнулся. Далее — мотор, хлопки дверей, отъезд. Всё.

Феликс замолчал и сложил крылья с видом прокурора, завершившего речь. Потом наклонил голову и добавил тише, почти задумчиво:

— Зверь рычал. Когда его везли. Тихо, сквозь зубы. Ему было больно.

В голосе мелькнуло что-то, чего я у Феликса раньше не слышал. Не злорадство. Не торжество. Что-то другое, похожее на сочувствие, которое сова-революционер спрятал так глубоко под идеологией, что сам, вероятно, не признал бы его существование.

— Спасибо, Феликс, — сказал я.

— Это не «спасибо»! — вскинулся он, и перья снова встопорщились. — Это констатация факта! Мы фиксируем преступления режима! И когда придёт час расплаты…

— Зерна подсыпать?

Пауза. Клюв щёлкнул. Правый глаз, до того закрытый, медленно приоткрылся.

— Подсыпьте, — буркнул Феликс. — Мы голодали ночью. Революционная бдительность требует калорий.

Я насыпал ему полную миску «зерна» — того самого, с сорока процентами животного белка, о чём убеждённый вегетарианец по-прежнему не подозревал, — и вернулся к двери подсобки.

В проёме стоял Алишер.

Перфоратор на плече, респиратор сдвинут на лоб, на лице — бетонная пыль, и сквозь пыль проступало выражение человека, увидевшего говорящую сову и пытающегося решить, требует ли это событие комментария.

Решил, что не требует.

— Я стену начну долбить, — сказал он, кивнув в сторону цеха. — Перегородку между залами, где проём под дверь. Пыльно будет. Дверь между коридором и подсобкой пока плёнкой завешу, можно?

— Можно, — ответил я.

Алишер кивнул, развернулся и ушёл. Его ботинки прошаркали по коридору, и через минуту перфоратор загрохотал с новой силой, и стена между подсобкой и цехом отозвалась мелкой вибрацией.

Говорящая сова. Кислотный хищник в мойке. Огненная саламандра в тазу. Снежный барсёнок с кинетическими фиксаторами. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий собственный нос с выражением вселенского счастья.

Алишер не задал ни одного вопроса. В Питере и не такое увидишь — город, где по улицам ходят боевые грифоны на поводках и таксисты берут наценку за провоз фамильяров с огненным Ядром. Говорящая сова с политическими убеждениями в этой системе координат была мелочью, не заслуживающей перерыва в работе.

Мне стало смешно. Коротко, невесело, но стало — потому что смех был единственной альтернативой тому, что закипало внутри.

Клим. Забрал ночью. Выломал дверь. Погрузил раненого зверя со свежими швами в фургон и увёз. В четыре утра, без предупреждения, без звонка, потому что Клим из тех, для кого чужой замок — просто задачка на полминуты, а чужое мнение — белый шум.

Я вышел в приёмную, прикрыл за собой дверь в подсобку и достал телефон.

Ярость — плохой советчик. В операционной ярость убивает точность, а в жизни убивает расчёт. За шестьдесят лет я научился делать с яростью то, чему не учат ни в одном университете: замораживать её. Превращать из кипятка в лёд, и уже этим льдом работать. Холодная ярость точнее горячей. Холодная ярость попадает в цель.

Набрал номер Клима. Гудки пошли сразу — один, два.

Трубку взяли на третьем.

— Чего тебе, лепила? — голос был сытый, самодовольный, с ленцой человека, у которого утро сложилось по плану. На фоне слышался гул — мотор, трасса, чей-то приглушённый разговор. Ехали куда-то. — Дверь починим, не ной. Чек пришлёшь.

— Ты забрал медведя, — сказал я.

Не спросил. Сказал. Утвердительно, как диагноз.

— Ну забрал, — Клим хмыкнул. — Наш медведь. Что хотим, то и делаем. Или ты думал, он твой?

— Ему нельзя двигаться. Я сказал — послезавтра. Фасция на девяноста одном проценте, швы свежие, любая нагрузка…

— Слышь, лепила, — перебил Клим, и голос стал жёстче, потерял ленцу, — у него полуфинал вечером. Бронзовая Лига, ставки сделаны, контракт подписан. Наши гильдейские фамтехи его уже колют стимуляторами. Медведь на лапах, ходит, рычит, морду корчит — красавец. А ты свою пайку отработал, руками молодец, латай дальше кошечек. Каждому своё.

Стимуляторы. Корпоративные фамтехи. Полуфинал вечером.

Мой желудок сжался, и на этот раз фантомная язва была ни при чём. Сжался от злости, и злость эта была старая, знакомая, выдержанная, как коньяк, которому сорок лет.

В прошлой жизни я видел это тысячи раз. Конвейер: зверя ломают на Арене, штопают стимуляторами, выставляют снова, зверь ломается окончательно, и его списывают. Следующий. Бухгалтерия довольна, спонсор доволен, тренеры получают бонус, а фамтех стоит в углу и молчит, потому что контракт, карьера, «наш медведь, что хотим, то и делаем».

— Я тебя предупреждал, — произнёс я, и голос вышел тихим, ровным, с той интонацией, от которой в прежней клинике ординаторы вжимали головы в плечи. — Фасция на девяноста одном проценте. Мои швы крепкие, это я гарантирую. Зверь не рассыплется от укола стимулятора. Но на Арене, под нагрузкой, на пятом уровне Ядра, при первом же серьёзном ударе в корпус — контур не выдержит. Фасция порвётся там, где я латал. И тогда Ядро потечёт не каплями, а потоком. Ты получишь фонтан эфирной крови на глазах у камер, у зрителей и у спонсоров Лиги. Красивый полуфинал, Клим. Золотарёв будет в восторге.

Пауза на том конце. Короткая, в полтора гудка мотора.

— Не твоя забота, — выдавил Клим, и в голосе лязгнуло железо. — Ты лепила, а не тренер. Своё получишь, сиди ровно.

Связь оборвалась. Короткие