Грузовик. Минимум трое работали ночью, в промежутке между моим уходом в половине девятого вечера и приходом Ксюши в шесть утра.

Девять часов — вагон времени. Район тихий, спальный, ночью здесь ходят только коты и алкоголики, ни один из видов не склонен вызывать полицию при виде фургона.

Двухсоткилограммового медведя в стальной клетке на колёсиках не утащить в одиночку и не засунуть в багажник седана. Нужны были грузовой борт с аппарелью, крепкие руки и точное знание того, что за дверью.

Случайные воры не вламываются в пустые цеха на задворках Пет-пунктов. Случайные воры вообще не знают, что в пустом цеху на задворках Пет-пункта стоит клетка с боевым фамильяром пятого уровня.

Это знали четверо: я, Ксюша, Клим с его людьми и…

Алишер.

Строитель. Мастер с пятьюдесятью семью положительными отзывами и аватаркой с аккуратно выложенной плиткой. Он был здесь вчера вечером. Видел клетку, видел медведя под одеялом, слышал сопение. «Зверя вашего не трону, какой зверь — не спрашиваю» — его слова, и в тот момент они звучали как профессиональная деликатность, а сейчас зазвучали иначе: как разведка перед операцией.

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать.

Алишер обещал быть в восемь. «Завтра в восемь приду, инструмент мой, мусор вывожу сам» — точная цитата, я запомнил, потому что пунктуальность в строителе ценится наравне с прямыми стенами.

Полчаса опоздания. Может, пробки. А может, человек сидит сейчас где-нибудь на Лиговском, пересчитывает аванс за краденого медведя и прикидывает, хватит ли на билет до Ташкента.

Я достал телефон и набрал его номер. Гудки не пошли. «Абонент находится вне зоны действия сети» — механический женский голос, равнодушный, как приговор.

Недоступен.

Желудок кольнуло — привычно, точечно, в том самом месте, где в прошлой жизни поселилась язва и откуда она посылала мне приветы каждый раз, когда ситуация складывалась хуже, чем ожидалось. Молодой желудок, здоровый, но фантомная память не подчинялась возрасту тела.

Я сам виноват. Нашёл мастера по объявлению, впустил в помещение, показал зверя стоимостью в пару миллионов рублей, и даже паспортные данные не спросил. «Нидорого» — с ошибкой в слове, зато с пятьюдесятью семью отзывами, каждый из которых мог быть написан самим Алишером за чашкой чая.

Шестьдесят лет опыта. Лучший диагност на два поколения вперёд. А в бытовых вопросах — дурак дураком. Впрочем… а разве существуют идеальные люди?

Не время об этом думать. Потому что Ксюша стояла в приёмной, там, где я её оставил, и продолжала плакать. Тихо, безнадёжно, с тем размеренным отчаянием, с каким плачут люди, осознавшие масштаб катастрофы и не нашедшие в себе сил на крик.

— Михаил Алексеевич, — всхлипнула она, увидев меня, — бедный мишка… Он же раненый был… У него швы… Ему же больно сейчас, да? Они его куда-то везут, а ему больно, и никто ему не поможет, и…

Голос ломался на каждом слове, очки запотели, и сквозь мутные стёкла на меня смотрели красные, распухшие глаза, полные слёз и вселенской несправедливости.

У меня не было времени на утешение. Не потому что мне было всё равно, как раз наоборот, но утешение требует слов, а те требуют минут, а минуты сейчас стоили дороже, чем вся моя клиника.

Зато у меня был старый, проверенный трюк.

— Ксюша, — сказал я тоном, от которого в моей прежней клинике замолкали даже санитарки, повидавшие всё на свете. — Слёзы отставить.

Она вздрогнула и икнула.

— Возьми совок, убери бетонную крошку от двери. Потом протри полки в подсобке и пересчитай бинты. Стерильные отдельно, нестерильные отдельно, результат мне на стол. Выполнять, — я сказал «выполнять», и это было намеренно — военный императив, короткий, безапелляционный, не оставляющий пространства для эмоций. Панкратыч одобрил бы.

Ксюша всхлипнула ещё раз, судорожно, на излёте, как мотор, дающий последний чих перед тем, как заглохнуть. Потом вытерла глаза рукавом халата — левым, потому что правый уже промок, — поправила очки и пошла за совком.

Руки у неё тряслись, и она промахнулась мимо стеллажа с хозинвентарём с первого раза, зацепила локтем стопку бумажных полотенец и обрушила её на пол. Но на второй попытке совок оказался в руках, и щетина заскрежетала по линолеуму, сгребая белую крошку в кучку.

Рутина. Самый мощный транквилизатор из всех, что изобрело человечество. Когда руки заняты привычным делом, мозг постепенно переключается с паники на процесс, и слёзы высыхают сами — медленно, неохотно, но необратимо.

Ксюша подметала и шмыгала носом, а шмыганье постепенно становилось реже и тише. Работает.

Я прошёл в подсобку.

* * *

Питерское солнце в апреле — событие настолько редкое, что его следовало бы заносить в метеорологические хроники. Луч пробивался сквозь пыльное окно, падал на пол золотой полосой и ложился поперёк вольера Пуховика.

Барсёнок щурился. Белая шерсть в солнечном свете казалась серебристой, фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, и от всей его маленькой фигурки исходило ощущение покоя, домашнего и бесхитростного, от которого тревога на секунду отступила.

«…тепло… светло… лапка чешется… хорошо…»

— Доброе утро, Пуховик, — сказал я негромко и просунул пальцы сквозь прутья.

Холодный нос ткнулся в ладонь. Температура кожи — минус два, идеально для снежного барсёнка. Ядро работает ровно, фиксаторы в норме. Левая задняя шевельнулась навстречу моей руке — самостоятельно, с усилием, но шевельнулась. Неделю назад эта лапа висела мёртвым грузом.

Маленький прогресс посреди большой катастрофы. Я почесал Пуховика за ухом и перешёл к следующему вольеру.

Искорка спала. Вода в тазу парила, температура в норме — Ксюша уже научилась поддерживать, и ошибки на семь десятых, как в первый раз, больше не повторялись.

Оранжевое мерцание под кожей саламандры пульсировало ровно и спокойно, шесть вспышек в минуту. Пузырь поднялся к поверхности и лопнул с мягким «плоп», выпустив облачко тёплого пара с привкусом карамели.

Спит, лучше не тревожить.

Мойка с Шипучкой. Мимик свернулась калачиком на брезенте, голубые глаза с вертикальными зрачками были открыты и смотрели на меня снизу вверх — настороженно, изучающе, ещё не привыкнув к рутине клиники. Из пасти надулся мыльный пузырь — жёлтый, прозрачный, с лимонным запахом. Лопнул, оставив на брезенте мокрое пятнышко.

— Доброе утро, Шипучка, — сказал я и проверил стенки мойки на новые следы кислоты. Пара свежих разводов, желтоватых, но неглубоких. Нержавейка держала. Временное решение продолжало работать.

Пухлежуй обнаружился на коврике в приёмной, где он лежал, распластавшись, как блин. При моём появлении поднял голову, хлопнул огромными глазами и выстрелил языком в