каким он вчера осматривал помещение, только вчера в цоканье была оценка, а сейчас — возмущение мастера, увидевшего чужую работу и оскорблённого её качеством.

— Фомкой ковыряли, — сказал Алишер, проведя пальцем по краю ригеля. — Грубо. Петли на соплях сидели, бетон старый, выкрошился как сахар. Я бы эту дверь и руками выдернул, если честно. Тут новый короб нужен, стальной, и анкера нормальные, а не вот это вот всё.

Он выпрямился, обвёл взглядом пустой цех и повернулся ко мне.

— А зверь где? Вчера под одеялом лежал. Ваши забрали? — спросил он.

Я смотрел на него. На руки с тройным слоем мозолей, на ботинки с бетонной пылью, на лицо, загорелое и открытое, на глаза, в которых сейчас было искреннее непонимание человека, приехавшего делать ремонт и обнаружившего вместо рабочего объекта — место преступления.

Он не знал. Не играл, не притворялся — реакцию такого уровня не сымитировать, если ты не актёр МХАТа с тридцатилетним стажем. Алишер приехал класть плитку и штукатурить стены, и выломанная дверь расстроила его не потому, что его поймали, а потому что ему предстояло эту дверь менять, и это означало лишний день работы и лишние расходы на материалы.

Строитель реально приехал мешать раствор.

Внутри что-то отпустило — натянутая струна, звеневшая с того момента, как я увидел пустой цех. Не целиком, нет: медведь по-прежнему отсутствовал, а Клим мог позвонить в любую минуту, и объяснять ему исчезновение двухмиллионного актива мне предстояло без анестезии. Но хотя бы в одном подозрении я ошибся, и ошибка эта была из тех, за которые потом бывает стыдно.

Мне и стало стыдно.

Мастер с пятьюдесятью семью отзывами. «Любой ремонт. Быстро. Честно. Нидорого». С ошибкой в слове, но без ошибки в характере.

— Украли, — сказал я коротко. — Ночью. Дверь выломали, зверя увезли.

Алишер помолчал. Посмотрел на выломанный косяк, потом на меня.

— Полицию вызвали?

— Нет, — ответил я. — Там всё сложнее.

Он кивнул. Не стал уточнять, не полез с вопросами. Поднял мешок с пола, отряхнул, закинул обратно на плечо.

— Ну, — сказал Алишер, — дверь я первым делом поставлю. Новый короб, стальная рама, анкера на химии. Такую фомкой уже не возьмёшь. Где воду набрать?

Я показал ему кран в подсобке. Алишер прошёл мимо вольеров, покосился на Пуховика, на Искорку в тазу, на Шипучку в мойке, но не прокомментировал. Набрал ведро, вернулся в цех и начал замешивать раствор.

Перфоратор взревел. Бетонная пыль поднялась столбом. Нормальный рабочий звук, от которого дребезжали стёкла и вибрировал пол, и Феликс в подсобке возмущённо ухнул, протестуя против шумового загрязнения пролетарского быта.

Я вернулся в приёмную. Ксюша сидела за столом и заполняла карточки, аккуратно, старательно, высунув кончик языка от усердия. Глаза всё ещё были красными, но сухими. Бинты пересчитаны, полки протёрты, бетонная крошка убрана.

Рутина сработала.

За стеклянной дверью, впервые за две недели, светило солнце. Чистое, яркое, издевательски жизнерадостное — как будто кто-то решил, что разгромленная клиника, украденный медведь и фамтех с отвёрткой в руке заслуживают хотя бы приличного освещения.

Питер. Город-обманщик. Жулик в гранитной шкуре.

Я сел за стол, положил телефон перед собой и стал ждать. Рано или поздно Клим позвонит. И тогда я пойму: либо он забрал медведя сам и мне предстоит объяснить ему, почему это было смертельно опасно, либо он не забирал — и тогда нам обоим предстоит объяснить Золотарёву, куда делся актив стоимостью в два миллиона.

Оба варианта были паршивыми. Но второй — значительно паршивее первого.

Колокольчик звякнул. Первый клиент заглянул в дверь — женщина средних лет с переноской, из которой доносилось недовольное шипение.

Рабочий день начался. Солнце светило. Алишер штукатурил стены. Феликс знал чей-то грязный секрет и наслаждался этим.

Женщина оказалась хозяйкой престарелого эфирного кота с мочекаменной болезнью. Стандартный случай, десять минут осмотра, рецепт на алхимический литолитик и рекомендация сменить корм. Она расплатилась, поблагодарила и ушла, а следом за ней в дверь заглянул подросток с ящерицей на плече — линька задержалась, чешуя помутнела, ничего страшного.

Я работал на автомате. Руки делали привычное — осмотр, пальпация, сканирование браслетом, — а голова продолжала перемалывать одно и то же: кто, зачем, как.

Между клиентами перфоратор в цеху то замолкал, то взрёвывал с новой силой, и при каждом ударе стекло в шкафу с медикаментами отзывалось тонким дребезгом, а Пуховик в подсобке недовольно ворочался в вольере.

А потом из подсобки донёсся звук, от которого я замер с градусником в руке.

Смех. Скрипучий, каркающий, клокочущий, с хриплыми обертонами — такой звук издавала бы ржавая калитка, если бы калитки умели веселиться. Он нарастал рывками, перемежаясь щёлканьем клюва и задушенным хрюканьем, и был настолько нечеловеческим и одновременно настолько узнаваемым, что я поставил градусник на стол и пошёл в подсобку.

Феликс хохотал.

Сидел на жёрдочке, запрокинув голову, клюв раскрыт, серебристые кончики маховых перьев подрагивали от конвульсий, и весь его вид транслировал ликование существа, дождавшегося высшей справедливости.

Оба янтарных глаза горели, и в них плескалось торжество, густое и неприкрытое, как первомайская демонстрация.

— А-ха-ха! — выдавил он между приступами, и голос срывался на визг. — А-ха-ха-ха! Интеллигенция опять ошиблась! Думали на честного пролетария с перфоратором, а это были ваши капиталистические дружки! Эксплуататоры! Хозяева жизни! А-ха-ха!

Я остановился у клетки. Скрестил руки на груди.

Феликс давился хохотом, раскачиваясь на жёрдочке, и в какой-то момент чуть не свалился — крыло задело прут, перья встопорщились, но он выправился и продолжил смеяться, не утратив ни капли энтузиазма.

Революционеры не падают с жёрдочек. Это было бы идеологически неприемлемо.

— Феликс, — сказал я. — Ты знаешь, кто забрал медведя.

Смех оборвался. Рывком, будто выдернули вилку из розетки. Феликс выпрямился, сложил крылья и уставился на меня одним глазом — левым, правый закрылся с показной ленцой.

— Мы не сотрудничаем с охранкой, — процедил он скрипучим баритоном. — Доносительство — оружие трусов и мелких буржуа. Революционная совесть не позволяет…

— Революционная совесть только что позволила тебе ржать пять минут подряд. Значит, ты видел. Слышал. И тебе понравилось. Выкладывай.

Клюв щёлкнул — сухо, обиженно. Феликс повернул голову на девяносто градусов и уставился в стену, всем видом демонстрируя, что разговор окончен, и пернатый пролетариат не пойдёт на сделку с совестью ради какого-то медведя буржуазного происхождения.

Я ждал. Молча, скрестив руки, привалившись плечом к стеллажу. Ждать я умел лучше, чем большинство людей, и уж точно лучше,