сторону моего ботинка. Промахнулся на двадцать сантиметров. Язык шлёпнулся на линолеум, оставив мокрый след, и убрался обратно с выражением вселенской скорби.

Все на месте. Все живы.

Кроме медведя.

Я подошёл к клетке Феликса и остановился.

Покрывало было сдвинуто — не мной, Ксюша, видимо, кормила утром. Сова сидел на жёрдочке и смотрел на меня обоими глазами. Обоими, прошу заметить, что уже само по себе было событием. Обычно Феликс удостаивал окружающий мир одним глазом, а второй держал закрытым в знак идеологического протеста.

Сейчас оба янтарных глаза были открыты, и в них горел огонёк, который я видел впервые.

Злорадство. Перья лежали гладко — не топорщились, не вздыбились, как бывало в минуты революционного экстаза. Феликс был спокоен, ухожен, и вид у него был такой, будто он знает нечто, чего не знаю я, и это знание доставляет ему глубокое, неприкрытое удовольствие.

— Что? — спросил я.

Клюв щёлкнул. Сухо, коротко, как одиночный выстрел.

— Ничего, — ответил Феликс хриплым, скрипучим голосом, и в этом «ничего» были спрятаны тома и тома невысказанного. — Мы просто наслаждаемся р-р-результатами классовой борьбы. Частная собственность хрупка. Особенно на замках из позапрошлого века.

Я прищурился. Феликс выдержал мой взгляд, даже не моргнув, и медленно, демонстративно повернул голову на сто восемьдесят градусов — фирменный совиный трюк — после чего уставился на стену позади себя с видом существа, давшего все показания, какие считал нужным.

Он что-то видел. Сова, сидящая в клетке в подсобке, через стену от цеха, ночью, когда в здании тихо и каждый звук разносится по пустым помещениям, как по трубе. Он слышал, как выламывали дверь. Слышал голоса, шаги, скрежет колёсиков по бетону. И запомнил.

Допрашивать Феликса сейчас было бессмысленно. Пернатый партизан выдавал информацию только тогда, когда сам считал нужным, и любое давление воспринимал как политические репрессии, после чего замыкался в молчании, нарушаемом лишь цитатами из «Капитала».

Я отошёл от клетки и мысленно пометил: вернуться к этому позже. Феликс — свидетель, и свидетель упрямый, но рано или поздно его потянет высказаться. Совы-марксисты не умеют молчать долго. Идеология не позволяет.

* * *

Клиника открывалась в девять, до первых клиентов оставалось полчаса. Ксюша уже пересчитала бинты, протёрла полки и привела приёмную в относительный порядок. Глаза у неё были красные, нос распухший, но руки перестали трястись, и голос, когда она доложила о результатах инвентаризации, звучал ровно.

Бетонную крошку от двери она сгребла в совок и высыпала в мусорное ведро. Царапины на косяке замаскировать не удалось, и стеклянная входная дверь тоже пострадала: колокольчик, который Ксюша повесила вчера, снова болтался на одном шурупе, а нижняя петля разболталась и дверь закрывалась с усилием.

Я взял отвёртку из ящика с инструментами — хирург без отвёртки в Пет-пункте на окраине Питера долго не протянет, это я усвоил ещё в первую неделю, — и принялся подкручивать петли. Работа нехитрая, механическая, и руки были заняты, а голова продолжала прокручивать варианты.

Мог ли Клим забрать медведя сам? Мог. Я сказал ему «послезавтра утром», но Клим из тех, кто договорённости трактует вольно: «послезавтра» в его понимании могло означать «как только представится возможность». Забрал ночью, потому что днём я бы не отдал. Выломал дверь, потому что ключей у него не было, а звонить мне в три часа ночи и просить открыть — это не стиль людей Золотарёва.

Версия рабочая. Проблема в том, что Клим не идиот. Он знал, что медведь прооперирован, что швы свежие, что тряска и стресс могут убить зверя. И он знал, что Золотарёв спросит не с меня, а с него, если актив стоимостью в миллионы сдохнет по дороге.

Нет. Клим бы так не рискнул. Не после нашего разговора.

Тогда кто?

Отвёртка провернулась в руке, шуруп затянулся, и нижняя петля перестала люфтить. Я проверил: дверь закрывалась плавно, колокольчик звякнул, замок щёлкнул.

В этот момент за стеклом мелькнуло движение.

К клинике подъезжал фургон. Пыльный, серый, с облезлой надписью на борту, от которой остались только буквы «…мон…» — часть то ли «ремонта», то ли «демонтажа», остальное скрыто под слоем грязи. Фургон остановился у тротуара, мотор чихнул и заглох.

Водительская дверь открылась, и из кабины вылез Алишер.

Крепкий, загорелый, в рабочей куртке-спецовке и ботинках с бетонной пылью на подошвах. На плече висел перфоратор, в руках — два мешка сухой штукатурки, по двадцать пять кило каждый, и нёс он их так, будто это были пакеты с хлебом.

Живой. Здесь. С мешками штукатурки и перфоратором.

Я стоял в дверях с отвёрткой в руке и смотрел на него, и внутри боролись два чувства: облегчение и остатки подозрения, цепкие, как репейник на штанине.

Алишер подошёл, кивнул, перехватил мешки поудобнее.

— Здравствуйте, — сказал он деловитым тоном, как вчера по телефону. — Извините, задержался.

— Опаздываете, — ответил я, и голос вышел суше, чем хотелось. — Я вам звонил.

— А, телефон, — Алишер мотнул головой в сторону фургона. — На зарядке лежал, в бардачке. Музыку слушал пока ехал, навигатор не включал, думал — дорогу помню. А на Лиговском ремонт, перекрыли две полосы, стоял сорок минут. Пробка мёртвая, даже дворники орали. Где тут у вас воду набрать? Раствор мешать надо, пока штукатурка свежая.

Он говорил спокойно, без тени суеты, без той характерной торопливости, с какой оправдываются люди, чья совесть нечиста. Рабочий человек приехал на объект, опоздал из-за пробки, и единственное, что его волновало, — где набрать воды для раствора.

Я мог проверить. Мог спросить про Лиговский, про ремонт, про пробку. Но проверка подождёт — сначала нужно показать ему цех.

— Идёмте, — сказал я. — Покажу, с чего начинать.

Мы прошли через коридор к двери в цех. Той самой двери, которая утром висела на одной петле, с вырванным ригелем и бетонной крошкой на полу.

Алишер увидел и остановился. Мешки съехали с плеча, один ударился об пол и поднял облачко гипсовой пыли. Перфоратор замер в руке.

Он смотрел на выломанный косяк, на согнутые петли, на пустой зал за дверью, и лицо его менялось: от профессионального равнодушия — к недоумению, от недоумения — к чему-то среднему между злостью и досадой.

— Эт что такое? — спросил он, и голос потерял деловитость. — Вчера ж нормальная дверь была. Я проём мерил — всё ровно стояло. Это кто ж так?..

Он подошёл ближе, присел, потрогал вырванную петлю. Цокнул языком — тем самым звуком, с