некуда, — сказал я, запирая шкаф с препаратами. — Бюджет ограничен. Сертифицированные ремонтники хотят за эту работу восемь миллионов. У меня нет столько. У меня есть Алишер, рукопожатие и надежда на лучшее.

Я повернул ключ в замке шкафа. Проверил. Повернулся к Ксюше и закончил:

— А если что, натравлю на него медведя. Иди домой, Ксюша. Завтра в восемь возвращайся.

Она коротко фыркнула и вышла. Стеклянная дверь закрылась за ней, колокольчик звякнул, и клиника осталась пустой. Тихая, чистая, пахнущая антисептиком и чабрецом из моей кружки, стоявшей на столе с утра.

Я проверил пациентов. Все были в порядке. Даже Феликс сидел на жёрдочке, оба глаза закрыты, перья улеглись, и в полумраке подсобки он выглядел почти мирным, если не знать, что за этим фасадом притаился пернатый Че Гевара с планом свержения мирового порядка.

Медведь в цеху спит, дыхание ровное, одеяло на месте. Кварцевая лампа гудит. Замки на клетке целы. Это я проверил.

Я запер клинику, проверил дверь дважды и пошёл домой.

В квартире было темно и тихо.

Кирилла нет — видимо, вечерняя смена в магазине. Олеси тоже — её куртки на вешалке не было, и кухня стояла пустая, без запаха сельдерея и ледяного взгляда.

Кайф!

Я разулся, прошёл в ванную и встал под горячую воду.

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Стоял, упираясь лбом в кафель, и вода текла по спине, по затёкшим плечам, по рукам, на которых остались бурые пятна эфирной крови — въелась под ногти, в складки кожи, в мозоли на подушечках пальцев. Я тёр их мочалкой, пока кожа не покраснела, и пятна побледнели, но до конца не ушли. Профессиональная метка, как у шахтёров — угольная пыль в порах.

Вышел, вытерся, натянул чистую футболку. Кровать в комнате ждала, застеленная, с подушкой, вмятой под мою голову, и одеялом, которое пахло стиральным порошком.

Упал лицом в подушку. Ноги не успел поджать, так и остались свисать с края, и тапок с правой ноги соскользнул и упал на пол с глухим стуком.

Глаза закрылись сами. Мысли потянулись привычной лентой — медведь, швы, Алишер, сто двадцать тысяч, Клим, послезавтра, Феликс, вегетарианец, костная мука, Ксюша, чуть не погибла, надо поговорить с ней серьёзно, надо…

Лента оборвалась.

Сон.

Будильник.

Семь утра. Серый свет из-за шторы. Питерское небо — низкое, ватное, без единого просвета.

Я оделся за шесть минут, сжевал бутерброд с сыром стоя, запил холодным чаем из вчерашней кружки (привет, гастриту!) и вышел.

Маршрутка подошла через три минуты.

Остановка. Знакомый переулок. Фонари, тротуар, двор, и за углом — мой Пет-пункт со стеклянной дверью, через которую виден свет приёмной.

Свет горел.

В половине восьмого утра, за полчаса до открытия, в клинике горел свет. Ксюша приходила рано, как обычно.

Стеклянная дверь была распахнута настежь. Колокольчик оторван, болтается на одном шурупе. Косяк — царапины, глубокие, свежие, на уровне замка.

Я вбежал внутрь.

Приёмная выглядела так, будто через неё прошёл локальный ураган. Стул опрокинут. На полу — грязные следы, крупные, рифлёные, от тяжёлых ботинок. Стеллаж с брошюрами сдвинут, и пачка визиток рассыпалась по линолеуму.

Посреди этого хаоса стояла Ксюша.

Халат накинут поверх пальто. Волосы растрёпаны, очки на кончике носа, и по щекам текли слёзы — обильные, бесшумные, с той отчаянной обречённостью, с которой плачут люди, обнаружившие катастрофу и не знающие, что с ней делать.

Она увидела меня. Рот открылся. Губы задрожали.

— Михаил Алексеевич… — голос сорвался, хриплый, мокрый. — Медведя украли.

Я перевёл взгляд на дверь в цех.

Стальная дверь — та самая, через которую мы вчера катили клетку, стояла распахнутой. Замок вырван с мясом: ригель торчал из косяка, вокруг — щепки и крошка бетона. Петли согнуты, нижняя выдрана из стены, и дверь висела на одной верхней, перекошенная.

За ней был пустой цех. Голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа.

Клетка исчезла. Как такое возможно вообще? И что я скажу Климу? Медведь два миллиона стоит!

Глава 8

Клетка исчезла. Стальные прутья, толщиной с палец, двести килограммов медведя, четыре колеса с тормозами — и всё это испарилось из запертого цеха, как утренний туман над Невой.

Я стоял на пороге пустого зала и смотрел на голый бетон, на лужу у входа, на ржавые трубы вдоль потолка. Кварцевая лампа горела на перевёрнутом поддоне и гудела, стерилизуя воздух, в котором уже некого было лечить.

Паника — первое, что приходит нормальному человеку в такой ситуации. Нормальному. У меня вместо паники включился другой режим, отточенный за десятилетия хирургической практики: холодный анализ, оценка масштаба повреждений, план действий.

В операционной, когда у тебя на столе умирает зверь, секунда истерики стоит жизни. Здесь ставки были другими — не жизнь, а свобода и, возможно, целостность коленных чашечек, но принцип тот же.

Думай, Покровский. Думай!

Я присел на корточки у выломанной двери и провёл пальцем по искорёженному ригелю. Металл погнут грубо, с рывка — видно по следам: свежие царапины на хромированном покрытии, задиры на косяке, и сама дверь висит на одной верхней петле, перекошенная, как пьяный солдат после увольнительной. Нижнюю петлю вырвали из стены вместе с куском бетона. Крошка белела на полу, мелкая, сухая.

Монтировка. Или фомка. Лом тоже подошёл бы — при достаточной длине рычага даже один крепкий мужик справится с такой дверью за минуту. Замок был хороший, но петли сидели в старом советском бетоне, который за тридцать лет превратился в спрессованный песок. Слабое звено.

Я выпрямился и прошёл внутрь.

Пол рассказывал больше, чем дверь. На бетоне остались полосы — чёрные, резиновые, от колёсиков клетки. Тянулись от центра зала, где я вчера заблокировал тормоза, к широкому дверному проёму, ведущему наружу, в переулок. Полосы были ровными, параллельными, с лёгким виляющим изгибом на повороте.

Клетку не волокли. Её катили, и делали это уверенно, потому что на повороте колёсики не заблокировались и след не прерывался. Значит, тормоза сняли аккуратно, со знанием дела, а не рванули наугад.

Наружная дверь — та, что выходила в переулок, — тоже была вскрыта, но здесь работали чище: замок выбит одним точным ударом, створка отжата и сдвинута по направляющей. Минимум шума.

Я вышел в переулок. Асфальт мокрый после ночного дождя, и на нём, у самого порога, отпечатались следы протектора. Широкие, рифлёные, с характерным рисунком «ёлочкой» — грузовая резина, что-то вроде «Газели» или малотоннажного фургона.

Следы вели к выезду из двора и растворялись на проезжей части, где