Двести кило бронированного мяса. Мы вдвоём. Без крана и подъёмника. Закон гравитации был неумолим и взяток не брал.

— Нереально, — согласился я.

И полез в клетку.

Ксюша открыла рот.

— Михаил Алек…

— Знаю, — отрезал я. — Подай ретрактор.

Боковая стенка клетки крепилась на четырёх болтах с барашковыми гайками — транспортная конструкция, разборная, рассчитанная на то, чтобы ветеринар мог получить доступ к животному. Я открутил гайки, откинул панель, и стенка легла на пол, превратив клетку в трёхстенный загон.

Рабочего пространства хватало ровно на то, чтобы лечь на живот рядом со зверем. Потолок в сорока сантиметрах над головой. Пол — стальной поддон, и пелёнка, которую Ксюша подсунула под мой торс, промокла за минуту.

Я лежал на животе в транспортной клетке для боевых фамильяров, вплотную к двухсоткилограммовому медведю, чья грудная клетка поднималась и опускалась в тяжёлом наркозном ритме, и тёплое дыхание зверя грело мне щёку, а густой, звериный запах с примесью эфира и крови, забивал всё остальное.

Элитная клиника. Стерильные условия. Передовое оборудование. Что может быть лучше?

— Лампу ниже, — скомандовал я. — И левее. Мне нужен свет на правую лопатку.

Ксюша подвинула лампу, и белый луч упал на пробоину в панцире. Костяные пластины вокруг дыры были расколоты, их края торчали, как зубья сломанной расчёски. Под ними находилась рассечённая мышечная ткань, потемневшая от свернувшейся крови, а глубже, за слоем фасции, мерцало Ядро.

Первый разрыв у правой лопатки. Края неровные, рваные, из них сочилась эфирная субстанция, густая и почти чёрная. Я ввёл ретрактор, развёл края раны, и свечение усилилось. Ядро пульсировало неровно, аритмично, как сердце, готовое остановиться.

Ксюша подавала инструменты точно, в ладонь, молча. Литиевый нейтрализатор зашипел и вспенился в ране, тёмная субстанция побледнела, и края фасции обнажились — сизые, тонкие, похожие на разорванный шёлк.

Микрошов. Эфирная сталь, игла тоньше человеческого волоса. Пальцы нашли ритм, выученный за тысячи операций, и стежки легли миллиметр к миллиметру. Фасция стягивалась, свечение Ядра за ней тускнело, уходило внутрь, возвращаясь в контур. Пот стекал по лбу, Ксюша промокала висок марлевой салфеткой, осторожно, не мешая.

Поясничный разрыв оказался хуже — три сантиметра, и Ядро через эту щель выпускало искры, синие, с треском статики. Я ввёл руку в рану по запястье. Горячо — эфирная энергия обжигала перчатки, латекс потемнел, но выдержал. Нащупал край фасции, подтянул, зафиксировал.

— Цвет? — бросил я.

— Синий. Стабильный.

Хорошо. Шью.

Минуты перетекали одна в другую, и мир сузился до размеров раны — до блеска иглы, до мерцания Ядра за фасцией, до тихого дыхания медведя под наркозом. Спина гудела, колени онемели, но пальцы работали с точностью, которая не зависела от позы и усталости.

Последний стежок. Контур восстановлен.

Я промыл обе раны нейтрализатором, наложил эфирный пластырь на пробоины в панцире и выбрался из клетки. Колени хрустнули. Спина отозвалась тупой болью от поясницы до затылка. Навёл браслет.

[Вид: Медведь шипохвостый |

Класс: Фамильяр |

Ядро: Уровень 5 Сила: 38 — Ловкость: 12 — Живучесть: 29 |

Энергия: 24 Состояние: Стабильное.

Фасция: целостность 91%. Швы: наложены. Эфирная геморрагия: остановлена. Панцирь: повреждён (2 сегмента, пластырь). Статус: послеоперационный стационар]

Девяносто один процент целостности фасции. Для экстренной операции на коленях в транспортной клетке — результат, за который хирургическая комиссия поаплодировала бы стоя.

Я стянул перчатки, бросил в контейнер и посмотрел на Ксюшу. Она стояла рядом, бледная, с пятнами эфирной крови на перчатках, волосы выбились из хвоста, и смотрела на меня поверх запотевших стёкол, потому что сквозь них уже ничего не было видно.

— Молодец, — сказал я.

Она улыбнулась — криво, одним углом рта.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на клетку. Оставлять зверя здесь нельзя. Он скоро проснётся, и на этот раз удивляться не придётся — я уже знал, что будет. Рёв, удары, ригель, миллиметр прогиба на дверце. Ещё два-три пробуждения — и ригель не выдержит.

В подсобке уже сидит четыре пациента. В мойке — Шипучка. Пуховик, Искорка и Феликс требовали тишины, покоя и стабильной температуры, а боевой медведь в приёмной обеспечивал ровно противоположное.

Оставался цех.

Тот самый заброшенный зал за стеной, выторгованный у Панкратыча в обмен на кислотного Мимика и молчание. Ключи у меня в кармане куртки — лежали со вчерашнего дня, тёплые от тела, бесполезные.

До вчерашнего дня — бесполезные. Сейчас это наш единственный вариант.

— Ксюша. Помоги, — велел я.

Она подошла. Я поставил на клетку кварцевую лампу. Кинул сверху пачку стерильных пелёнок, флакон антисептика и свёрнутый в рулон одноразовый чехол для смотрового стола.

— Катим, — скомандовал я.

Мы упёрлись. Клетка медленно поехала. Колёсики вязли в изрытом когтями линолеуме, и вся конструкция тянулась криво, норовя развернуться.

Из приёмной выехали в коридор. Он был узкий, клетка впритык, правая стенка царапала штукатурку, левая цепляла трубу отопления. Ксюша шла впереди, тянула за угол, я толкал сзади, а спина скрипела, как несмазанная петля.

В конце коридора располагалась дверь. Та самая, за которой начинался арендованный цех. Я достал ключ, провернул замок, толкнул, и дверь распахнулась в темноту, пахнущую сыростью, бетонной пылью и чем-то кисловатым, грибным.

Щёлкнул выключатель. Одинокая, пыльная лампа под потолком загорелась, выхватив из темноты пространство, при виде которого хотелось немедленно закрыть дверь и забыть ключ.

Бетонный пол, серый, в трещинах, с лужей у входа. Стены — кирпичная кладка с пятнами сырости и разводами плесени. Трубы вдоль потолка, ржавые, с капельками конденсата. В углу валялся штабель гнилых поддонов, в другом — свёрнутый рулон рубероида. Окно забито фанерой, сквозь щели сочился серый питерский свет.

Помещение было почти сухим и достаточно прохладным, разделённым на два зала. Но, самое главное, — большим. Клетка влезала с запасом.

— Уютненько, — сказала Ксюша.

— Функционально, — ответил я и толкнул клетку через порог.

Колёсики загремели по бетону. Мы вкатили клетку в центр первого зала, и я заблокировал все четыре тормоза, на этот раз проверив каждый дважды. Потом расстелил одноразовый чехол на полу вокруг клетки — импровизированная стерильная зона, насколько это слово было применимо к бетонному цеху.

Кварцевую лампу поставил на перевёрнутый поддон. Она загудела и выдала фиолетовое свечение, от которого плесень на стенах задымилась и свернулась — ну хоть какая-то стерилизация.

Не сказать что она была особо нужна медведю. Это я уже перестраховывался, потому что случиться могло все что угодно. Ткани медведя склонны к регенерации с огромной скоростью, да и его