отрабатывал годами на больничных обедах, где единственным блюдом была каша на воде, а единственным развлечением — самоубеждение, что она вкусная. Проглотил.

Водоросли были склизкими и пахли дном Финского залива. Тофу — безвкусным, как мокрый картон. Полынь горчила так, что от неё свело скулы и на глаза навернулись слёзы.

Ничего нового. По шкале мерзости от одного до десяти, где десять — это овсянка на воде без соли, которую я ел каждое утро с пятидесяти трёх до пятидесяти восьми, пока не нашёл рецепт с бананом, — этот салат тянул на твёрдую семёрку. Терпимо.

Я посмотрел Олесе прямо в глаза.

— Изумительно, — сказал я. — Только соли не хватает. Есть добавка?

Олеся замерла.

Улыбка застыла на её лице, как изображение на поставленном на паузу экране. Рука, подпиравшая подбородок, дрогнула. Глаза — серые, холодные, привыкшие ко всему, — расширились на долю миллиметра.

Она ждала гримасу, кашель, плевок в салфетку, поспешное бегство к холодильнику за нормальной едой. Ждала капитуляции, после которой можно с чистой совестью презирать соседа-зожника, оказавшегося обычным трепачом.

Вместо этого сосед сидел напротив, дожёвывал полынь с водорослями и просил добавки.

Пауза длилась три секунды. Потом Олеся моргнула, опустила руку и молча встала. Подошла к кастрюле. Зачерпнула половником вторую порцию, выложила мне на тарелку — аккуратно, машинально, потому что мозг её был занят пересчётом данных, и новые данные в привычную модель не вписывались.

— Пожалуйста, — произнесла она.

Голос был ровным. Но в этой ровности появилась трещина — крошечная, незаметная для того, кто не умеет слушать. Я умел.

Кивнул. Подвинул тарелку и взялся за вторую порцию.

Олеся села напротив. Смотрела. Молчала.

На этот раз молчание было другим.

Вот так и востанавливают отношения с соседями. После такого ужина мы разошлись каждый по своим комнатам каждый с чувством выполненого долга. Она понимала, что отомстила мне за беспардонные яйца. А я был рад, что с достоинством вынес это испытание. Справедливость восторжествовала.

Утро начиналось с запаха кофе и чужого взгляда.

Олеся сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на меня поверх пара. Волосы убраны в хвост, под глазами тени от недосыпа, и в самих глазах происходила работа — сложная, аналитическая, та самая, которую я вчера уловил как трещину в ровном голосе, когда она выкладывала мне вторую порцию тофу с полынью.

Лёд тронулся, но таять не собирался. Олеся относилась к тому типу людей, у которых пересмотр выводов занимает столько же времени, сколько у нормальных людей — переезд. Медленно, тщательно, с проверкой каждой коробки.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — ответила она и отвернулась к окну.

Кроссовки Кирилла стояли у двери — значит, ещё спал. В квартире было тихо, и тишина эта, хоть и некомфортная, была лучше вчерашней войны на тофу. Прогресс. Маленький, но прогресс.

Я открыл холодильник. После моего ночного рейда в супермаркет он выглядел прилично: яйца, мясо, овощи, сыр. Нормальная еда для нормальных людей. Достал три яйца, помидор, зелень. Сковородка нашлась на сушилке.

Олеся покосилась. Я поймал этот взгляд краем глаза и понял его значение: она ждала, что после вчерашнего подвига с водорослями я продолжу диетический перформанс. Сяду жевать сырую полынь на завтрак и запивать отваром из коры дуба.

Разочарую.

Я уже усвоил, что экстремальный ЗОЖ убивает ровно так же, как его отсутствие, просто медленнее и с чувством морального превосходства. Вчерашний тофу был актом дипломатии, не образом жизни. А для работы мне нужен белок, сложные углеводы и достаточно калорий, чтобы руки не тряслись над операционным столом.

Яичница зашкворчала на сковороде. Помидор пошёл кубиками. Зелень была порезана мелко, от руки, ножом.

— Вам тоже сделать? — спросил я, не оборачиваясь.

Пауза. Я слышал, как Олеся отпила кофе.

— Нет. Спасибо.

Два слова. Но «спасибо» прозвучало иначе, чем вчера. Без иронии и яда. Просто «спасибо» — нейтральное, осторожное, как пробный шаг по тонкому льду.

Я выложил яичницу на тарелку, сел за стол напротив и молча поел. Быстро, по-рабочему, без лишних церемоний. Олеся пила кофе и смотрела в окно, и мы существовали за одним столом в режиме вооружённого перемирия, когда обе стороны убрали оружие, но ещё не подписали мирный договор.

— Хорошего дня, — сказал я, убирая тарелку в раковину.

— И вам, — ответила Олеся.

Я вышел из квартиры и позволил себе усмехнуться на лестничной площадке. «И вам». Целая фраза без подтекста. По дипломатическим меркам — прорыв Хельсинкского уровня.

Питер выдал хмурое утро с намёком на дождь. Как обычно! Небо висело низко, серое, плотное, и пахло мокрым камнем и выхлопами.

Я шёл быстрым шагом и прокручивал в голове задачи на день.

Первое: строители. Нужна бригада — толковая, быстрая, не задающая лишних вопросов. Сорок квадратов голого бетона, превратить в рабочий стационар за две недели. Электрика, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие на пол, перегородки для боксов. Задача нетривиальная, но решаемая, если найти людей, привыкших работать руками, а не языками.

Второе: зоопарк в подсобке. Пуховик — ледяной барсёнок в реабилитации, фиксаторы на задних лапах, температурный режим минус два. Искорка — огненная саламандра, таз с тёплой водой, температурный режим плюс тридцать восемь. Шипучка — кислотный мимик в стальной мойке, резервуар восстанавливается, плюётся каждые полтора часа. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий всё, до чего дотягивается язык. Феликс в своей клетке под покрывалом.

Пять зверей в помещении, рассчитанном на двух. Лёд, огонь, кислота, дух революции и… слюна. Одна искра не туда — и от Пет-пункта останется кратер и пресс-релиз.

Ремонт нужен был вчера. Буквально.

Третье: долг Золотарёву. Половина стоимости Искорки висела на мне, как жернов на шее, и Золотарёв был не из тех кредиторов, кому можно отправить извинительное письмо с просьбой о рассрочке. «Жду долга, лепила» — его слова.

Фонарь над перекрёстком мигнул жёлтым. Мобиль просигналил. Я перешёл дорогу, свернул в знакомый двор и увидел стеклянную дверь Пет-пункта.

Внутри горел свет. Ксюша, как обычно, пришла раньше.

Я толкнул дверь, колокольчик звякнул и запах антисептика…

Стоп! Откуда колокольчик? Я посмотрел на дверь. Действительно. Висит.

Потом посмотрел на Ксюшу.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша выглянула из-за стола, очки на кончике носа, волосы в хвосте, пуговица на халате застёгнута криво. — А это я принесла и повесила, да! Все покормлены, Шипучка плюнула в мойку, но я нейтрализовала! Щелочным спреем! Как вы показывали!

— Молодец, — сказал я и пошёл переодеваться.

Халат.