Привычное движение — рука в рукав, застегнуть, одёрнуть. Белая ткань на плечах, и мир меняется: кухня с Олесей остаётся снаружи, а здесь начинается территория, на которой я знаю каждый квадратный сантиметр и контролирую каждый процесс.

Пухлежуй, которого Ксюша выпустила, лежал на коврике у стойки. Я подошел туда и при моём появлении поднял голову, блеснул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся — язык шлёпнулся на пол сантиметрах в десяти от моего ботинка и оставил мокрый след.

— Пухля, — сказал я строго. — Нет.

Пухлежуй вздохнул и положил морду на лапы. Выражение вселенской скорби. Язык свернулся и убрался обратно в пасть, медленно и неохотно, как удочка, которую сматывают после неудачного заброса.

Потом заглянул в подсобку, проверил пациентов: Пуховик бодр, фиксаторы зелёные, левая лапа двигается увереннее. Искорка спит, вода тридцать семь и шесть — нормально. Шипучка в мойке — глаза открыты, смотрит настороженно, но не шипит. Привыкает.

Обычное утро.

Оно продлилось ровно до того момента, когда я вернулся в приёмную и открыл рот, чтобы попросить Ксюшу подать мне журнал записей.

Колокольчик не зазвенел. Он захлебнулся.

Дверь влетела внутрь с таким ударом, что ручка впечаталась в стену и штукатурка треснула. Стекло задребезжало в раме, пухлежуй на коврике взвизгнул и откатился под стеллаж, а Ксюша выронила блокнот.

В проёме стоял Клим.

Бритый затылок, чёрная куртка, запах кедрового парфюма — от него рефлекторно свело челюсть, мышечная память на стресс. За Климом ещё трое: широкоплечие, в тёмном, с лицами, на которых выражение эмоций было удалено за ненадобностью, ибо сделаны по тому же чертежу.

Клим шагнул в сторону, освобождая проход, и в приёмную вкатилась клетка.

Транспортная, усиленная, на колёсиках — стальные прутья толщиной в палец, сваренные двойным швом, с навесными замками по углам и армированным поддоном. Такие используют для перевозки боевых зверей четвёртого уровня и выше, когда обычная клетка рискует стать деталью интерьера за первые тридцать секунд.

Клетка тряслась. Ходила ходуном, и колёсики скрежетали по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Изнутри доносился рёв — низкий, утробный, от которого у меня в грудной клетке загудело, как в резонансной камере. Стёкла в шкафу с медикаментами задребезжали в такт.

Ксюша отступила к стене. Побледнела, глаза за очками стали круглыми, рот приоткрылся. Пухлежуй под стеллажом замер и притворился ковриком — инстинкт мимикрии сработал, хотя мимикрировать пухлежуи не умели, а просто распластывались по полу и старались не дышать.

Я подошёл к клетке.

Внутри бился зверь.

Шипохвостый Медведь. Боевой, крупный — килограммов под двести, может больше. Массивное тело, покрытое бурой жёсткой шерстью, и по хребту, от загривка до кончика хвоста, шёл панцирь: костяные пластины, уложенные черепицей, с шипами на конце каждой. Хвост — толстый, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву, — бил по прутьям с такой силой, что сталь гудела.

Морда — широкая, с выступающим лбом и маленькими глазками, налитыми кровью. Пасть ходила ходуном, роняя пену, и клыки, каждый длиной с мой указательный палец, скрежетали о прутья.

Панцирь на спине был пробит. Две раны — одна у правой лопатки, вторая ближе к пояснице. Из пробоин сочилась тёмная жидкость, густая, с эфирным отливом, и по ней пробегали короткие разряды — Ядро искрило, нестабильное, рваное, как оголённый провод.

«…БОЛЬНО!!! ОТПУСТИТЕ!!! БОЛЬНО!!! УБЬЮ!!! БОЛЬНО!!!»

Голос в голове ударил, как кувалда. Оглушительный, яростный, но под яростью — слепая, захлёстывающая боль, от которой зверь не соображал, где он, кто рядом и зачем. Просто бился о стенки клетки и ревел, потому что рёв — последнее, что остаётся, когда больше ничего не помогает.

Болевой шок. Тяжёлый. Зверь обезумел, и при таком состоянии любое прикосновение воспримет как атаку.

Клим тяжело дышал. Куртка на плече была порвана — видимо, при погрузке медведь достал через прутья. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

— Лепила, — голос хриплый, с одышкой, но с привычной командной интонацией, — босс прислал штрафного пета, как договаривались. Латай его. Завтра вечером у него бой, полуфинал Бронзовой Лиги. Сделай так, чтобы стоял на лапах.

Он произнёс «как договаривались» тоном, за каждым словом которого стояло невысказанное «и попробуй отказаться».

Я не ответил. Не посмотрел на Клима. Не посмотрел на амбалов, которые заполнили приёмную и дышали мне в затылок перегаром и парфюмом.

Я смотрел на зверя.

Навёл браслет. Голограмма развернулась, тусклая, мигающая, потому что эфирные помехи от нестабильного Ядра забивали сканер.

[Вид: Медведь шипохвостый — Класс: Фамильяр — Ядро: Уровень 5

Сила: 38 — Ловкость: 12 — Живучесть: 29 — Энергия: 24

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Множественные разрывы фасции Ядра. Нарушение целостности панциря (2 сегмента). Эфирная геморрагия. Болевой шок IV степени. Нестабильность ядерного контура]

Я прочитал. Перечитал. Свернул голограмму.

Множественные разрывы фасции Ядра. Фасция — оболочка, удерживающая энергию внутри. Порвана в нескольких местах. Ядро течёт, как дырявое ведро, и каждая минута без вмешательства — это минус процент к шансам на выживание. Панцирь пробит снаружи, но повреждения ушли глубже — в мышцу, в эфирный слой, в саму структуру Ядра.

Этого зверя гоняли на тренировках, пока он не лопнул. Накачали стимуляторами, выставили на спарринг с кем-то тяжелее класса, и спарринг-партнёр раскрошил ему панцирь вместе с тем, что под ним.

Знакомый почерк. Конвейер. Тьфу.

Я повернулся к Климу.

Глаза мои, подозреваю, в этот момент были такими, какими они бывали в операционной, когда ассистент допускал ошибку, угрожающую жизни пациента: холодные, пустые, с выражением, от которого ассистенты забывали дышать.

— У него множественные разрывы фасции Ядра, — сказал я. — Болевой шок четвёртой степени. Панцирь пробит в двух сегментах, эфирная геморрагия в активной фазе. Операция — минимум три часа, если повезёт. Реабилитация — месяц.

Я сделал паузу. Короткую, точную, как пауза между диагнозом и приговором.

— Никакого боя завтра не будет. Если вы выставите этого зверя на Арену, он умрёт через две минуты после начала раунда. Фасция не выдержит первого же удара, Ядро разорвёт изнутри, и вместо полуфинала у вас будет труп на арене и журналисты у входа. Красивый заголовок для Гильдии, не находите?

Клим побагровел. Медленно, равномерно, от шеи к вискам, как заполняется термометр. Он шагнул ко мне — один шаг, и мы оказались на расстоянии, при котором я видел каждый лопнувший капилляр на белках его глаз, — и наклонился.

— Ты не понял, щенок, — процедил он, и голос упал до шёпота, вязкого и тяжёлого. — Спонсор сказал