class="p1">Ксюша стояла рядом и молчала. Руки прижаты к груди. Глаза за очками блестели.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она голосом, в котором дрожало что-то очень опасное, что-то, граничащее со слезами умиления. — Они же… Он же… Он его усыновил!

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на дымящуюся левую, с жёлтыми пятнами и прожжённой ладонью. Потом — на двух зверей, один из которых мог проплавить сейфовую дверь, а второй — облизать Исаакиевский собор. Лежали вместе, в обнимку, посреди моего смотрового стола, и выглядели так, будто знали друг друга всю жизнь.

Я покачал головой.

— Ксюша, — вздохнул я. — Поставь чайник. И набери Саню. Скажи ему, что Пухля остаётся, но когда он вернётся за ним — мы поговорим. Серьёзно поговорим. С медицинскими терминами.

Ксюша кивнула и метнулась к чайнику.

Пухлежуй зевнул. Из пасти высунулся язык и лёг на стол, как мокрый шарф. Мимик в его шерсти перестал мурчать и ровно, глубоко задышал — уснул.

За окном шёл дождь. В подсобке негромко шуршал Пуховик. Из-под покрывала Феликса доносилось демонстративное молчание, пропитанное праведным негодованием. Искорка пускала пузыри в тазу.

Обычный день. Кислотная атака, шантаж арендодателя, несанкционированное подбрасывание пухлежуя и межвидовое усыновление на смотровом столе.

Обычный день в моей клинике. Я бы не променял его ни на что.

Впрочем, эйфория, как ей и положено, продержалась ровно до тех пор, пока я не зашёл в подсобку.

Три вольера стояли вдоль стены. В первом лежал Пуховик — снежный барсёнок поднял голову, блеснул глазками и выпустил облачко холодного пара. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, прогресс шёл, и барсёнок потихоньку учился шевелить левой задней. Во втором спала Искорка — огненная саламандра в тазу с тёплой водой, и вода парила, и от таза тянуло жаром, как от батареи. В третьем — никого.

А в приёмной на смотровом столе спал пухлежуй с кислотным хищником в шерсти, и через полтора часа у хищника восстановится резервуар, и он снова начнёт плеваться, и если плюнет на стол — прожжёт металл, если плюнет на пухлежуя — жир выдержит, но если промажет и попадёт на линолеум, на стену, на провод…

Я прислонился к дверному косяку и закрыл глаза.

Проклятая логистика. Можно быть лучшим диагностом на два поколения вперёд, видеть болезнь за три секунды и сшивать трещину в Ядре голыми руками, но если тебе негде посадить зверя — ты не врач, а клоун с дипломом.

Ладно. Думаем.

Пухлежуй — безобидный. Уровень угрозы — нулевой. Единственное оружие — язык и обаяние, оба летальны только для достоинства. Его можно уложить на коврик в приёмной, и он будет счастлив, потому что пухлежуи счастливы везде, где тепло, мягко и есть кого лизнуть. Проблема решена.

Шипучка — другое дело. Кислотный Мимик в предлинечной стадии, с восстанавливающимся резервуаром, перепуганный и непредсказуемый. Его нельзя оставлять в стеклянном боксе — он проснётся, запаникует, и если плевок попадёт в край стекла под углом, стекло лопнет. Нужна ёмкость, которую кислота не возьмёт.

Я повернулся к мойке. Тяжёлая, стальная, из тех, что делали в эпоху, когда в стране строили бомбоубежища и подходили к сантехнике с тем же энтузиазмом. Толщина стенок — миллиметра четыре, может пять. Нержавейка. Детский плевок с PH около единицы оставит на ней разводы, но не прожжёт.

Я выдвинул мойку от стены, застелил дно куском плотного брезента — того самого, в котором Саня когда-то притащил пухлежуя. Положил сверху полотенце, поставил блюдце с водой и кусок мяса.

Получился импровизированный вольер: глубокий, гладкий, с отвесными стенками. Мимик в предлинечной стадии весил полтора кило и прыгать не умел — выбраться из мойки глубиной в сорок сантиметров ему не хватит ни роста, ни ловкости.

Временное решение. Уродливое, кустарное, недостойное даже самого захудалого приюта. Но рабочее.

Я вернулся в приёмную, осторожно извлёк Шипучку из пухлежуйной шерсти — зверёк пискнул во сне, дёрнул лапкой, но не проснулся, — и перенёс в мойку. Уложил на брезент. Мимик свернулся, ткнулся носом в полотенце и замер.

Пухлежуй на столе поднял голову, обнаружил пропажу и заозирался с выражением родителя, у которого украли ребёнка из коляски.

«…маленький?.. где маленький?.. был тут… пахнет тут… где?..»

— Тише, — сказал я. — Маленький рядом, в безопасности. А ты пойдешь в свободный вольер!

Я снял его со стола и отправил в пустой вольер, опустил на старый коврик. Пухлежуй обнюхал коврик, лизнул его, одобрил и улёгся, распластавшись, как блин на сковороде. Через десять секунд захрапел.

Теперь надо понять что здесь происходит. Я набрал Саню. Гудки шли долго — четыре, пять. На шестом щелкнуло.

— Братишка! — голос Сани ворвался в динамик вместе с шумом улицы: гудки мобилей, голоса, далёкий лай. — Как ты? Как Пухля? Пухля в порядке? Ты его покормил? Он капусту любит, если что, только мелко порезанную, а то давится!

— Александр, — отчеканил я.

Шум на том конце стих. Саня знал, что полное имя означает серьёзный разговор.

— Ты зачем скинул мне своего пета без предупреждения? Я ухожу на вызов, оставляю Ксюшу на хозяйстве с чётким приказом никого не впускать, а ты влетаешь и вручаешь ей зверя, которого по документам не существует. Она — ассистент на стажировке, а не камера хранения для контрабанды. И когда я предлагал, ты же не хотел его оставлять!

Пауза. На том конце загудел мобиль, кто-то крикнул «двигай!», и голос Сани вернулся — приглушённый, будто он отошёл от толпы и прикрыл микрофон ладонью.

— Погода поменялась, Мих, — произнёс он совсем другим тоном, тихим и сосредоточенным, — я сейчас на задании. Серьёзный движ, мутный, подробности потом. Пухля будет мешать и привлекать внимание. Присмотри за ним пару дней, брат, лады? Я приеду, заберу, проставлюсь, чем хочешь. Корм куплю. Коврик новый куплю. Мих, ну пожалуйста, я сейчас реально не могу разговаривать, тут люди ждут…

— Саня…

— Всё, Мих, спасибо, ты лучший, я перезвоню!

Щелчок. Гудки.

Я посмотрел на телефон. Выругался про себя. Длинно, витиевато, с использованием терминологии, которую не печатают в учебниках по фамтехнологиям.

«Серьёзный движ, мутный». У Сани любой движ был серьёзным и мутным, от перепродажи контрабандных кормов до доставки чужих пухлежуев через полгорода. Но голос был другим — не обычный Санин трёп, а напряжённый, рваный. Что-то действительно происходило. Или он стал лучше врать, что при его профессии было вполне вероятно.

В любом случае, пухлежуй остался у меня. Со всеми