даже когда Роберт выходит из раздевалки после матча. А еще я знала, что его полные губы, сейчас сомкнутые, любят улыбаться. Провела по ним пальцем, представляя, каково это – коснуться их собственными, или почувствовать их на своей шее, или… Я отдернула руку. О чем я сейчас думаю? Это же Роберт, брат Миши. Я знакома с ним миллион лет и знаю, каким невыносимым он может быть, и на какие подлые поступки он способен. И я здесь, потому что моя задача – влюбить его и жестоко бросить. Но сейчас, глядя на его профиль, мне не хотелось причинять ему боль. Мне хотелось… поцеловать его.

«Слабачка, – прошипела я себе, заставляя отвернуться. – Не поддавайся на соблазнительную внешность. Скольким таким же дурочкам он разбил сердце». Но другой голос в моей голове возразил: дело не только во внешности. Мне не верилось, что человек, которого я узнала за последнюю неделю, мог оказаться таким подлецом и бросить Кристину. Его поступки, страх за меня, забота, поддержка, его объятия и интерес к моим увлечениям – все это говорило об обратном. Кто он – Роберт? Вселенная, помоги, мне кажется, я окончательно запуталась!

Мне вспомнилось, как я заметила Кристину в торговом центре, когда она зашла в магазин товаров для детей, и, как привязанная, прокралась за ней. Сама не знаю, что за сила меня потянула. Она пошла к стойке с вещичками для новорожденных. С какой любовью она их выбирала, как улыбалась, глядя на ползунки голубого цвета. Я приросла к месту и таращилась на нее из-за стойки с платьями для беременных. Она заметила меня и даже хотела что-то сказать, но я убежала. Я не могла с ней говорить…

Я сглотнула комок в горле. Так, ладно, у меня осталась всего неделя, чтобы привести свой план в исполнение, а потом… Потом все. Самолет в Москву, Роберт останется здесь, или вернется в Германию, или, если все сложится так, как он мечтает, поедет играть в НХЛ. Мы будем строить свои жизни отдельно друг от друга. Он – поверженный, я – ликующая… наверное.

Я потерла уставшие глаза – полуторачасовой сон не придал мне бодрости и свежести – и снова посмотрела на него. Всю ночь мы говорили с ним так, как никогда до этого. Роберт задавал мне миллион вопросов, помимо шахмат его интересовало абсолютно все, словно он меня совсем не знал, а теперь захотел изучить. Мне это казалось таким странным: мы ночевали в одной квартире тысячу ночей, а я так и осталась для него незнакомкой. Нравится ли мне больше зима или лето? Какую музыку я люблю слушать? Какие фильмы смотреть? Кем я хочу работать после университета? Люблю я котов или собак? Брюнетов или блондинов? Нравится ли мне хоккей? Люблю ли я гулять? Хожу ли на концерты? В театры? Правда ли, что я в девятом классе откусила хомяку голову? (Неправда). А то, что я заставила мальчика из класса покрасить волосы зеленкой? (Частично правда). А что на спор съела три перца чили целиком? (Правда).

Потом его вопросы переключились на Мишу. Он спрашивал, скучает ли она по нему, тоскует ли по родителям, снятся ли ей кошмары, как она поняла, что Макс ее любовь, счастлива ли она. Я готова руку отдать на отсечение, что его интерес был искренним. Словно сейчас на расстоянии он понял, что многого не знает о своей сестре, и вот теперь захотел узнать.

Интересно, что часто близкие люди не могут быть откровенны друг с другом, не могут задать самый простой вопрос и получить честный ответ. Почему мы боимся просто спросить? Я подумала о сестрах, вместе с которыми живу. Я, в сущности, о них тоже знаю немного. Какие фильмы и музыку они любят, я, конечно, имею представление, но что внутри? Счастливы ли они? Любят ли они? Любимы ли?

С моей стороны тоже сыпались вопросы. Скучает ли он по родителям? По Мише? Есть ли клуб, в котором он хочет играть больше всего на свете? Чувствует ли он себя одиноко без Макса и Тимура? Что он ощущает, когда забивает гол?

Мы доедали пополам последний маффин, когда я спросила:

– Мы говорили о мечтах, о том, что мы любим, о том, в чем смысл нашей жизни. Но мне интересно узнать, – я попыталась заглянуть в его глаза. В темноте было не разглядеть их восхитительного голубого цвета, но они мерцали, и мне этого было достаточно, – чего ты боишься, что может случиться с тобой?

Роберт непонимающе смотрел на меня, я поняла это по его затянувшемуся молчанию.

– Я вот лично боюсь, что однажды превращусь в тетку.

Роберт засмеялся.

– Ты не смейся, – прервала я его. – В самом деле боюсь однажды проснуться и увидеть вместо себя уставшую от жизни серую тетку. Без любопытства, без страсти, без любви, без приключений. Очень этого боюсь.

Роберт протянул руку, мое дыхание замерло. Он легко коснулся моих волос и убрал их со лба. От этого простого, в сущности, едва заметного движения внутри меня все перевернулось вверх ногами, и кровь побежала в обратную сторону.

– Ты никогда не станешь теткой, Мира. Даже если будешь очень стараться.

Я рассмеялась, все еще чувствуя странную дрожь, но все же снова спросила:

– А чего боишься ты?

Он молчал, продолжая касаться моих волос, мягко перебирая кончики, от чего теперь по позвоночнику стал разливаться жар.

– Больше всего на свете я боюсь, – наконец прошептал он, – когда-нибудь стать плохим отцом. Так страшно, что можешь испортить жизнь человеку тем, что не дотерпел, устал, сорвался или было просто лень. Ты знаешь, Мир, у меня… у нас с Мишей был слишком хороший пример, такая высокая планка поднята, что я не уверен, что получится хотя бы просто дотянуться до нее.

Мы замолчали, переваривая его откровенность, но уверять его в обратном я не стала.

Небо посветлело. Я аккуратно отодвинула руку Роберта и села. Над полем, зловеще каркая, летали вороны. Вороны везде одинаковые: серо-черные, противные, хотя, говорят, они самые умные птицы на земле. С неба неприятно моросило – утренняя холодная хмарь, которая еще больше остудила воздух. В машине стало ужасно холодно, нужно завести двигатель, пока мы не умерли от обморожения. Прежде чем выскользнуть на улицу, чтобы пересесть на водительское кресло, я сосчитала до десяти, как перед прыжком в ледяную воду.

Как же зябко, черт возьми! Горячее дыхание превращалось в пар. Я как могла оглядела себя: ноги, по колени перепачканные в засохшей грязи, утопали в спортивных