ферзь. Ходит на любое количество полей в любом направлении. Ладья, – она ткнула пальцем в фигуру на экране. – Моя самая любимая фигура. Ходит на любое количество полей вперед, назад и вбок.

– Почему ладья самая любимая? – спросил я.

Она медлила с ответом, и я заметил, что она водит пальцем по экрану.

– Не знаю, – Мира пожала плечами, – наверное, из-за ее универсальности, простоты и стратегической важности в игре. Знаешь, это такая смесь: удовольствие и сила.

– Как фигура в шахматах может быть удовольствием? – удивился я.

– А как клюшка, купленная двадцать лет назад, может приносить удачу? – парировала она, но я заметил, как заблестели ее глаза. Может быть, она чего-то не договаривала?

– Ладно, ладно. Продолжим?

– Ну, слон ходит на любое количество полей, но только по диагонали. Про коня знают все с детского сада, что он ходит буквой Г.

Я уверенно кивнул, хотя сейчас слышал это от нее в первый раз. Пусть не умничает.

– Ну и пешка. Ходит вперед на одно поле, но на первом ходе может пойти на два поля. Бьет по диагонали.

– Почему ты решила заниматься шахматами? – спросил я, прерывая менторский гнусавый тон, который она копировала с учительницы французского в нашей школе. Он и мне был хорошо знаком. Хотя французский я никогда не учил, но был наслышан про эту строгую учительницу.

Она замолчала, не решаясь поднять на меня глаза, потом снова провела пальцем по изображению ладьи на экране, очерчивая ее контур. Словно оно могло придать ей силы.

– Мой отец играл в шахматы. До того, как бросил нас. Может, и сейчас играет, – она чуть помедлила. – Я хотела научиться, чтобы предложить ему сразиться и выиграть, если доведется встретить его однажды.

Мира замолчала и отвернулась, уставившись в окно. Очевидно, это были не просто слова. За ними наверняка была целая история. Я пытался припомнить, знаю ли я что-то про ее отца, но понял, что понятия не имею.

– Я не знал. Прости, – мне было неловко. Тема очень чувствительная.

– Да ничего, – она не поворачивалась, но голос ее звучал ровно. Значит, не плакала. – Я ведь даже не знала его. – Она помолчала еще немного и повернулась. Теперь ее губы дрожали, она прошептала: – Аня, моя сестра, однажды сказала, что он бросил нас из-за меня. Не захотел третью дочь. И из-за меня мама лишилась мужа, а Аня и Маша – отца.

Почему-то стук собственного сердца стал раздаваться у меня в ушах, я чувствовал каждой клеткой злость, ненависть, грусть и как они боролись за право поглотить мое тело, но я никак не мог решить, кто из них победит. Мира сидела на расстоянии вытянутой руки, но я не мог заставить себя прикоснуться к ней, не мог сказать, как мне жаль и что ее сестра наверняка не имела в виду того, что сказала. Я застыл, руки словно приклеились к коленям. Мира, непробиваемая, сумасшедшая, не идущая ни на какие компромиссы и плюющая на все условности, только что разбила мое сердце, будто расколола орех надвое.

– Прости, что загрузила тебя. Не знаю, что на меня нашло, – торопливо сказала она. – Продолжим?

Я молча вышел на улицу, обогнул машину и распахнул пассажирскую дверь. Мира испуганно и непонимающе смотрела на меня. Я протянул ей руку. Она секунду поколебалась, но все же вложила в нее свои дрожащие пальцы. Я потянул ее к себе. Сильнее и сильнее, пока она не вышла из машины. Тогда я обнял ее. Горло у меня саднило. Не хочу никого судить, обстоятельства бывают разные, но я бы никогда, никогда не поступил так, как ее отец. Никакие причины не заставили бы меня бросить детей. Семья для меня – самое важное, то, ради чего нужно жить. Может, поэтому я так и опекал Мишу, когда родителей не стало. Испугался, что и она может исчезнуть. Испугался, что разорвется единственная ниточка, удерживающая меня на плаву. Я бы не смог пережить еще одну потерю. Да, возможно я переборщил с этими следящими за ней трекерами и угрозами. Возможно… скорее всего, я был не прав, но как же я тогда испугался, что с ней что-то может случиться. Я бы пошел на что угодно, чтобы быть уверенным, что она в безопасности. Потому что для меня нет и не может быть ничего ценнее семьи.

Мире я не мог сказать о своих чувствах, страхах и о той ярости, которую испытал к ее отцу. Лишь прижал сильнее и гладил ее по спине. Чувствовал, как она часто дышала мне в грудь. Наклонил голову и прошептал:

– Ты ни в чем не виновата. Ты должна запомнить это. Слышишь, Мира?

Глава 17

Было страшно холодно. Я поежилась и открыла глаза. Целую секунду не понимала, где нахожусь, но потом вспомнила, что мы в буквальном смысле находимся в чистом поле. Машина застряла в грязи, и потому мы ночуем на заднем сиденье. Вообще-то мы не планировали спать, но после четырех утра сопротивляться сну становилось все трудней. Я взглянула на часы: пять тридцать. Уже начало светать. Роберт спал сидя, откинув голову на подголовник. Я устроилась рядом, прижавшись к его плечу; его рука обнимала мою талию. Вот уже вторую ночь его большая рука лежала на моем животе и прижимала меня к его теплому телу. Я чувствовала это, видела собственными глазами, но не верила. Не верила, что это вообще происходит со мной на самом деле.

Вчера, когда я рассказала ему то, о чем никому никогда не говорила, подумала, что провалюсь от стыда сквозь землю – оттого, что обнажила свои страхи и слабости. А когда он обнял меня, крепко и нежно одновременно, мне показалось, что он забрал часть груза, который я несла в себе столько лет. Мы не говорили. Слова были не нужны. Мы просто стояли в темноте, по колено в грязи, и наши тела, слившиеся в объятие, говорили вместо нас. Что-то случилось в тот момент. Что-то важное. Что-то, меняющее все. Я не могу определить это или описать, но мы оба это почувствовали, я уверена.

Я смотрела на спящего Роберта. Он был таким красивым, что у меня защемило сердце. Рассматривала его профиль и не заметила, как дотронулась до щеки. Когда он улыбался, вот здесь появлялась ямочка. Неглубокая, чуть заметная, но я знала про нее. Щеки его часто краснели от смеха или холодного воздуха, но я также знала, что во время игры румянец опускается к шее и держится долго, он заметен