— А если никогда? Может так случиться?

Ольга Ивановна собрала тонкие губы узелком, скользнула по лицам ребят темным изучающим взглядом и отрезала, как ножом:

— Значит, чужие. Чем раньше уйдут с завода, тем лучше. Меньше вреда ему нанесут.

Сергей и Вальтер стояли с независимым видом, точно речь шла не о них. Нравится старикам этот театр — пусть играют свои роли. Но аплодировать им или подыгрывать никто их не обязывал.

Савельич покрутил головой:

— Строга ты, мать.

— Строга, спорить не берусь. А разве нам с тобой завод дешево достался? Не можем мы его в какие попало руки передавать. Вот и гляди сам… Ну что у тебя за дело ко мне?

Савельич помолчал, словно в нерешительности.

— Ольга, ты знаешь, мои ученики давно сами учителями стали… Давно у меня не было молодых. С тех пор, как при заводе ПТУ не стало…

Это напрасно сделали, — перебила Ольга Ивановна.

— Ну, напрасно не напрасно, другое дело. Завод вписан в город, расширяться ему некуда… А от нас рабочие сами не уходят. Куда выпуски девать? Ольга, просьба у меня есть. Эти два молодца ученики моего Виктора. Он их в мои руки дал, чтоб до ума довести. — Он оглянулся на ребят, точно проверял, не сбежали ли они за это время. — Был промеж нами один разговор… В общем, пойдем в конторку, посидим, а ты расскажешь им о себе…

— Да ты что, старый! — всплеснула руками Ольга Ивановна. — Зачем это?

— Нужно, Ольга… Для них нужно. Не голое железо они после нас наследуют, а жизнь нашу всю, как есть.

Они прошли в глубь цеха, где была конторка начальника смены. Сам начальник, молодой длинноногий парень в распахнутом настежь синем халате, стоял буквально на одной ноге, жевал бутерброд и разглядывал синьку.

— Здорово, здорово… Вы ко мне. Савельич? А вы, Ольга Ивановна? Нет. Вот спасибо! Ни одной свободной минуты!

И убежал.

В конторке было три стола, сейф, шкаф и несколько стульев. В два окна был виден цех. Сергей сел так, чтобы видеть, как стропали цепляют груз на красный клюв подъемного крана. Вальтер пристроился напротив другого окна.

— Даже и не знаю, с чего начать, — сказала Ольга Ивановна, усаживаясь за стол. — Много ведь всего-то было.

— А ты начни с начала…

Ольга попала на завод через неделю после начала войны. Приехала в школу ФЗО из Струг Красных. Самая маленькая в группе — и ростом, и годами. Две тонкие косички, переплетенные красным шнурком, нос — пуговкой, черные смешливые глаза и щеки красные. Первое время девочки дразнили Ольгу, что та по утрам, пока все спят, красит щеки свеклой… Ольга плакала, демонстративно терла щеки белой тряпочкой, чтоб все видели, какую напраслину на нее навели.

Перед отъездом из дома Оля с матерью отпраздновали ее четырнадцать лет, поплакали возле портрета отца, старшины-сверхсрочника, командира боевого танка. На второй день войны отец забежал домой попрощаться — часть их стояла недалеко, возле деревеньки Михайловки.

— Ты же смотри там, в городе, доча, — говорила мать, провожая, — отцов наказ не забывай…

А что солдат мог наказать дочери, уходя на войну? Быть самостоятельной да идти работать. В трудный час всякие руки стране нужны: и большие, и малые, умелые и неумелые… Неумелых учили тогда в школах ФЗО.

Здесь, в школе ФЗО, Ольга впервые поняла, что такое металл. За три месяца ускоренной учебы металл накрепко въелся в ладони. Вот только не верила она тогда, что это на всю жизнь.

Диплом сверловщицы в отделе кадров завода приняли с уважением.

— Надо же, — сказала инспектор, — такая маленькая, а уже с дипломом. Тебе сколько лет-то?

Ольга испугалась, что прогонят, и сказала:

— Почти семнадцать…

И обмерла: вдруг паспорт спросит, а где его взять?

Через полгода Ольгу сняли со сверловки и перевели в другой цех — газорезчицей.

Так началась ее судьба. И началась она слезами.

Сверловка так же похожа на газорезку, как пастух на балерину. Мастер, ничего толком не объяснив, привел Ольгу к женщине в брезентовой робе и сказал:

— Учись у нее металл резать.

И ушел.

Ольга испуганно уставилась на странную машину с трубками-резаками. Из трубок синее пламя рвется, грызет металл… Неужели она должна в этом аду работать? Да ни за что в жизни! Ей эту страшную машину и в руках-то не удержать.

А через три дня мастер забрал учительницу.

— Хватит. Кончай учебу. Будешь работать самостоятельно.

Ольга в слезы. Она не то что работать, подойти близко к этим «гризогенам» боялась… Она забралась в самый дальний угол цеха, за какие-то ящики, и всю смену проревела. В конце смены мастер прибежал в цех и за голову схватился.

— Кого мне дали?! — завопил он. — Фронту продукция нужна, а у меня детский сад! А ну, мокроносая, становись к машине!

Через несколько дней Ольга все же научилась кое-как резать, а в сердце все равно обида застряла: «Да что это за работа такая? На ней прежде времени ослепнешь и оглохнешь! То ли дело сверловщицей… чистенько, дырочки такие аккуратненькие высверливаются… Так нет, сюда перевели. Думают, если деревенская, так все можно. Вот назло пойду к директору и нажалуюсь…» Она представляла, как приходит к директору в большой кабинет. Там кругом ковры, диваны, и сам директор сидит, весь из себя добрый… Выслушает Ольгу, вызовет мастера да ка-ак закричит: «Как ты смел, такой-сякой, девочку на такую страхолюдную работу поставить?!» И от этих мыслей у Ольги легко и сладко становилось на душе. Даже обида на мастера проходила.

Но сходить к директору она так и не собралась. Некогда было. Всю зиму Ольга прожила в цехе. Работала, а после смены спала за ящиками. Женщины понатаскали туда ветоши, прикрыли сверху брезентом — отличная получилась спальня. Ложились в угретое место: одна вставала, шла на работу, другая приходила с работы и ложилась спать. Никому не хотелось тащиться по морозу в нетопленное общежитие. Да и сил ходить туда-обратно не было. Как-то в заводской столовой Ольга глянула на себя в зеркало и обмерла. Какой там румянец — носик-пуговка стал большим, так обтянуло щеки…

Иногда Ольге казалось, что за стенами цеха уже нет ничего. Ни города, ни воздуха, ни солнца… только вой сирены воздушной тревоги, на которую они перестали обращать внимание, да гул артобстрелов…

Бывало ночью, когда от усталости она долго не могла заснуть, Ольга вспоминала мать, но даже и думать боялась, как она там, в оккупации… Ей хотелось думать, что мама так и живет в их домике