Он оглянулся на Савельича и подумал вдруг, что старик прав. Есть же на свете что-то большее, чем престиж, карьера, деньги… Савельич кашлянул, перебил Сережкины мысли и сказал с усмешкой:

— Ты и боялась? Не поверю. Вспомни лучше, как ты того фирмача в лужу посадила.

— Это с Васей-то?

— Да нет… Тьфу! Не фирмача, а конгрессмена.

— A-а, этого… — Она наклонилась к Сергею и заговорила, давясь смехом. — Представляешь… Ходят по заводу, такие важные, холеные, как лошади на сельскохозяйственной выставке. А на работяг наших смотрят… ну как бы сказать, без уважения… А меня как раз перед этим в горсовет выбрали. Ну, директор наш, самолюбивый, ему если кто завода не уважает, прямо кость поперек горла! Раз за мной секретаршу с машиной: «Давай быстро домой, переоденься, чтоб все чин по чину, и на завод». Я говорю, еще чего? Смена кончилась, мне домой надо… Грибы недосоленные ждут, белье в ванне замочено, то да се. Хоть я и депутат, а детей двое и муж Вася — все ухода требуют. Что ты! Какое белье! Вася чуть ли не сам на меня костюм натягивает, духи набрал в рот да как брызнет на меня… Чтоб они там, говорит, нос не задирали.

Приезжаем. В кабинете директора стол накрыт — кофе, фрукты… На-роду-у! И свои, значит, и гости. Директор подводит ко мне конгрессмена этого… Ничего мужчина, справный. Глаза веселые и улыбка приятная, открытая. По-русски ни слова, зато директор наш по-английски, как иностранец.

Подводит он ко мне этого конгрессмена и говорит: «Позвольте, уважаемая Ольга Ивановна, представить вам мистера такого-то. А я, — она лукаво глянула на Савельича, — помнишь, мы с тобой и Васей картину про Екатерину в кино смотрели? Очень мне понравилось, как Екатерина гостей заморских принимала. Гордая такая, ни спину не согнет, ни лишнего движения. Головой кивнет и веером обмахивается. Ну, думаю, у Екатерины плечи-то голые, а я в костюме, мне сам бог велел. Кивнула я мистеру и газеткой помахиваю, вроде жарко тут мне, душно, а сама глазом на отворот костюма кошу, не забыла ли впопыхах депутатский флажок надеть?

Этот мистер такой-то улыбнулся мне и говорит директору, мол, не может быть, чтобы миссис была конгрессменом… вернее, что я конгрессмен, по-ихнему, он по флажку видит, а вот то, что я рабочая, не верит…

Директор перевел мне все это и говорит: «Он считает, Ольга Ивановна, что вы такая же липовая рабочая, как и те, что у них в профсоюзах подвизаются». Мне даже в голову ударило. Это я-то липовая? Ладно. Сложила газетку и говорю медовым голосом: «Давайте-ка, мистер такой-то, поздороваемся с вами». Он удивился, залопотал, что вроде он поздоровался, не мог он, джентльмен, такую оплошность с дамой допустить. А я ему на полном серьезе: «У нас так принято, если кого уважаем, по нескольку раз в день здороваемся…»

— Поздоровались? — не удержался Сергей.

— Поздоровались. Рука-то у меня, будь здоров… Сколько лет гризогеном мускулы тренировала… Ну, он, конечно, виду не подал, только — раз! — руки за спину и давай пальцы себе незаметно массировать. Теперь, говорит, верю, что вы настоящий рабочий конгрессмен, без липы.

А директор ему, значит, и говорит: «Она в войну броневую сталь для танков резала». У мистера аж глаза на лоб: «Так вы же тогда девочкой еще были? Может ли быть такое?» Я рассердилась и говорю ему: «Еще как может, мистер конгрессмен. Война у нас была народная, все, как один, встали — потому и победили!» — Ольга Ивановна замолчала, задумалась о чем-то своем, потом взглянула на Савельича влажными глазами. — Вот я все думаю… Придется все же на пенсию когда-никогда… Как же завод без нас будет, Коля? Ведь столько лет вместе…

Савельич, кряхтя, поднялся.

— Будет тебе, мать, раньше времени охи разводить. Улита едет, когда-то еще будет… Спасибо тебе великое. Пора нам и домой…

— Как домой? — удивился Вальтер. — Мы же еще…

— А вот так, — перебил Савельич, — в свой цех. На рабочее место.

Глава шестнадцатая

Ваня лежал на горячем песке, подложив под голову спортивную сумку с одеждой, и смотрел сквозь темные очки в небо, где не было ни единого облачка. Ждал друзей. Коля и Степан зашли по дороге на пляж в Репинский универмаг.

Как выяснилось, родни у Степана — добрая половина Яблоневки, и он считал долгом чести привезти каждому подарок из Ленинграда. Дальновидные родичи, зная обычай и солдатские доходы, каждый от себя прислал Степану деньги, как бы в подарок… Теперь он со вкусом тратил их, радуясь, что никто из родни не окажется обделенным. Даже Мария Кирилловна приняла участие и второй день ходит по магазинам в поисках «такого, щоб кажному по душе було».

Вчера перед сном Степан долго сидел на кухне над списком родственников, отмечая, что уже куплено, а что еще надо купить или достать, и советовался с Марией Кирилловной:

— Матери оренбургский платок, малой…

— Кто это?

— Та сестренка моя младшая. Значит, малой итальянские сапоги… Так, батькови возьму в комиссионном электробритву. «Ремингтон», бабке Дарье надо электроваленки, у нее ноги еще с войны застуженные. Тетке Маланье, не по материнской родне, а по батьковой, той серьги красивые… она у нас вся из себя, як актриса какая… А отой Маланье, шо за материным братом, — тюль красивую на окна в залу…

Ваня не дождался конца совещания и уснул.

В универмаг с ребятами он не пошел, терпеть не мог потную толпу у прилавков. Мария Кирилловна как-то с гордостью сказала дяде Боре: «Наш Ванечка неприхотлив, как настоящий интеллигент». Истоки его неприхотливости лежали не так глубоко, как хотелось тетке: в очередях стоять было унизительно, вот и обходился тем, что можно было купить свободно.

Друзья договорились встретиться на пляже, в том месте, где была площадка с каменной балюстрадой и двумя лестницами к воде. Ориентир был что надо — слепой найдет, и Ваня спокойно предавался размышлениям о жизни в ожидании ребят.

День давно уже клонился к вечеру, а жара не спадала. Солнце плавилось в небе с такой силой, будто это и не солнце вовсе, а где-то там, в бескрайней голубой выси над Финским заливом, выдавала и выдавала нескончаемую плавку космическая доменная печь. Такой жары, какая выдалась этим летом, не могли припомнить даже старожилы из бессмертного племени «как сейчас помню».

Странно как-то все получается, думал Ваня, казалось бы многое уже достигнуто. То, что наметил, — вполне осуществимо, нужно только найти для своей