жизни оптимальный для характера и поставленной цели ритм… А вот это-то и есть самое трудное… Ритм, ритм… Если вдуматься, то вся человеческая деятельность — не только музыка, литература, но и наука, техника — зависит от точно найденного ритма. Нашли — удача, выбились — сбой, затор, а то и крушение. Взять хотя бы его собственную жизнь… Все срывные, тягостные периоды приходились на стык разных ритмов. Приезд из Москвы в Ленинград и первые месяцы в училище… Затем резкая смена гражданской жизни на военную. Сколько он тогда нахватал синяков и шишек? Теперь увольнение в запас. Тоже не слабый переход в новый ритм — и каким-то он еще будет? Его прежде найти надо…

Об этом однажды точно сказал Хуторчук, когда солдаты обсуждали прогремевший на весь военный городок развод прапорщика Соловьева. Его жену, бухгалтера хозчасти, громкоголосую, веселую и добрую новгородку, знали все, и солдаты удивлялись: «С чего бы? Оба вроде хорошие люди…»

Старший лейтенант появился в казарме неожиданно, видимо в поисках Малахова. Постоял у двери, послушал солдат и сказал убежденно:

— Ничего удивительного. Не совпадали ритмы, вот и устали жить вместе.

«Вот и Настя, кажется, выбилась из ритма, — печально думал Ваня, — а может, причина в том, что ритмы жизни ее и матери не совпадают? Что же она даже не позвонила из деревни? Там же на почте есть телефон, и раньше, уезжая на лето, она звонила почти ежедневно… Быть может, мать ничего не сказала ей? Хотя… Надежда Егоровна явно обрадовалась его приезду… Нет, что-то здесь не то…»

Ваня поймал себя на том, что упорно избегает вспоминать о своем разговоре с комиссаром. А поразмыслить о нем следовало прежде всего. Виктор Львович — человек, как известно, не стандартный, мыслит оригинально. Но такого зигзага Ваня даже от него не ждал…

Молодой человек, вы не спите? На таком солнце можно быстро сгореть.

Ваня достал из сумки полотенце, прикрыл грудь. Кожа саднила: что же будет вечером? А, ладно… Вряд ли эта ночь будет спокойной. Впрочем, как и все последующие. Недаром комиссар сказал:

— Хочу запустить тебе ежа под черепушку. Думай.

И запустил. Да еще с такими иглами, от которых не одна ночь пойдет прахом.

Ваня проводил тогда комиссара из училища, и они уселись пить чай с вареньем из красной рябины, которое баба Фиса варила по рецепту еще своей бабущки-лесничихи. Весь вечер Ваня чувствовал себя неловко из-за друзей. Обещал познакомить их с комиссаром, а оказался в гостях у него один. Во всяком, случае, он дважды звонил домой и каждый раз тетя Маша отвечала, что ребята не приходили и не звонили. Может, заблудились? Мысль эта рассмешила его своей нелепостью. С ними Мишка, разве он допустит? В общем, сплошная непруха… Ребята, конечно, обидятся — столько разговоров было о комиссаре… Если бы не Сергеевы выкрутасы, все было бы иначе, это точно.

Комиссар был внутренне неспокоен, часто задумывался о чем-то, с трудом удерживая нить разговора. Ваня отнес это на счет болезни и скорее всего неприятного разговора в кабинете директора. Что ни говори, а протуберанец Сергея и Вальтера нельзя отнести к рядовому случаю. Естественно, что мастера вывернули наизнанку и поставили к стенке… Но спросить комиссара, чем закончился разговор, Ваня не решался, раз комиссар не говорит об этом сам.

— Вот что, Иван, — сказал комиссар, укладываясь на тахту, — ты извини, я буду лежать, что-то нога разболелась… Ты помнишь наш разговор перед армией?

— Конечно:

— Отлично! Мое главное желание, чтобы ты, мой ученик, прожил свою жизнь по программе-максимум… Есть возражения?

— Никаких.

— Какие у тебя планы?

— Вполне реальные: работать и учиться.

Зазвонил телефон. Ваня хотел было снять трубку, но комиссар опередил. И тут Ваня понял, что Виктор Львович был неспокоен, потому что все время ждал звонка.

— Здравствуй… Что ты, конечно жду… Очень…

При этом был так необычно покорен и светел ликом, что Ваня смущенно перевел глаза на линогравюру, висевшую в простенке над книжной полкой. Таким своего учителя он еще никогда не видел, им не приходилось делить его ни с кем… и почувствовал ревность: зачем он здесь? Может быть, комиссару теперь вообще не до него?

Комиссар положил трубку и снова лег на спину, закинув руки за голову. Он смотрел в потолок, и по лицу его все еще блуждал свет.

Ваня встал.

— Я пойду, Виктор Львович?

— Почему?

— Ну… дела всякие. Да и ребята там, наверное, ждут.

— Подожди, подожди, ты… Ах, вот в чем дело! — Комиссар резко поднялся и сел, спустив здоровую ногу на пол. — Знаешь, Иван, а ведь это свинство! Разве я не имею права на личную жизнь? Разве личная жизнь может помешать нашей дружбе? Что изменилось?

Ваня через силу улыбнулся. Ему было стыдно — повел себя, как малолетний кретин…

— Сняли вопрос, Виктор Львович.

— Тогда садись, не отсвечивай, — ворчливо сказал комиссар и снова лег. — А еще лучше, пойди поставь чайник. Разговор у нас пойдет серьезный…

Ваня вышел на кухню. Мама Журавлева, которую Ваня прежде побаивался, такая она была всегда неулыбчивая и сосредоточенная, варила манную кашу, а баба Фиса, тихонько напевая, перебирала гречневую крупу.

— Ой, Ванечка, ты ж моя деточка, — пропела баба Фиса, — все гляжу на тебя, наглядеться не могу, как ты вырос! Жениться не думаешь?

Ваня засмеялся. Кажется, настала его очередь. Брачный вопрос для бабы Фисы был одним из главных в жизни. Стоило ей познакомиться с одиноким человеком, как она тут же начинала подыскивать ему пару. Вот только комиссара женить не могла. Не давался.

— Зачем, баба Фиса?

— Как это зачем? Армию отслужил, значит, в пору вошел. Самое время. Мой-то демобилизоваться после войны не успел, как меня из родного дома выхватил. Может, теперь и жалеет, да куда деваться? Поздно передумывать. — Она смела крупяной мусор в ладошку и выбросила в форточку. — Пусть голуби разживутся… И где это мой старик шастает? Обед перепрел, а его все нет…

— К молодым пошел.

Баба Фиса вздохнула:

— Оно бы хорошо, да он завсе однолюбом был… Ты ж смотри, Ванечка, деточка моя, если надумаешь, только скажи, — я тебе такую девушку найду, что твоя царевна…

— Непременно, баба Фиса. На вас вся надежда.

Ваня зажег огонь под чайником и пошел в комнату комиссара, посмеиваясь. Удивительно теплые люди, что Савельич, что баба Фиса. Недаром комиссар так их любит.

— Ну-с, так вот что я хотел тебе сказать, Иван. Когда-нибудь люди поймут, что нет на земле более важной и более сложной задачи, чем воспитание подростков… Вообще, детей. Ракеты, космос,