— Нет конечно, — нехотя сказал Гера.

— Очень хорошо. Если честно, то я боялся, что тебе все равно…

— Виктор Львович, а мы так и будем возить стружку? — спросил Апазов.

— Завтра я прикреплю вас с Буренковым и Суриным к наставникам на нашем заводе.

Виктор Львович встал.

— По домам, красавцы. Димитриев и Быков, я жду вас завтра к восьми ноль-ноль в училище. Гера, поскольку я задержусь, поведешь группу на завтрак. Возьми талоны…

Ребята гурьбой направились к воротам. Некоторое время они оглядывались, звали Геру, но он сидел не двигаясь и смотрел в землю.

— Проводи меня, Иван, — сказал Виктор Львович.

Когда они отошли на несколько шагов, комиссар негромко спросил:

— Ну, что скажешь? Эта группа не хуже вашей?

Ваня усмехнулся ревности, прозвучавшей помимо воли в голосе комиссара, и сказал:

— Не тот счет, мастер. Они другие. И проблемы у них другие, да и смотрят они, пожалуй, дальше нас…

Виктор Львович, не сдерживая радости, ткнул Ваню кулаком в плечо.

— Я рад, Иван. Рад, что ты наконец приехал. И рад, что сумел разглядеть их.

Он помолчал и сказал с той же долей ревности.

— Армия тебя здорово изменила. Совсем другой человек.

— В чем? — серьезно спросил Ваня.

— Трудно сразу сказать…

Виктор Львович поймал себя на том, что все время приглядывается к Ивану, пытаясь понять, что же дала ему армия из того, что не сумел дать он, мастер? Взрослость? Но это фактор времени. Пожалуй, уверенность в собственных силах. В себе. Это видно во всем: в походке, осанке, манере держаться и говорить… Именно этого качества Ивану раньше так недоставало. А может быть, оно было, но он, мастер, учитель, не сумел увидеть его в комплексующем подростке, загнанном волей отца в ПТУ?

— Виктор Львович, подождите секунду, я сейчас…

Комиссар оглянулся. Гера по-прежнему сидел на скамейке в той же позе, положив подбородок на руки, и смотрел им вслед.

— Остановись, Иван. Это серьезный человек. Сегодня ему нужно побыть одному.

— Одному плохо, мастер, — убежденно сказал Ваня.

— Не всегда. И смотря как.

Глава четырнадцатая

Марина Павловна сидела в кафе на Невском и ждала своего друга, бывшего лейтенанта роты саперов, а ныне полковника в отставке, преподавателя университета Михаила Алексеевича Баранова.

Встречались они редко — раза два в год, — оба были крайне заняты делами и внуками. Поэтому каждая встреча была для них долгожданным праздником. Для Марины Павловны особенно. «Отчаянный лейтенант Мишка» был закадычным другом капитана Димитриева Сергея…

Марина Павловна привычно подперла щеку кулаком и задумалась. Ведь больше сорока лет прошло после того боя, а он жив в ее душе, словно тогда, под Кенигсбергом, они просто расстались надолго и в любую минуту Сергей может нагрянуть и спросить, как она прожила все эти годы? Так ли честно и открыто, как они мечтали на фронте, или ловчила, приспосабливалась? Не искала ли дела потеплее и полегче?

Быть может, потому у нее так болит сердце, когда младший внук влипает в очередную войну «за справедливость»? Хоть лицом он пошел в мать, но характером — вылитый дед… Рядом с капитаном Димитриевым нельзя было сфальшивить, даже во имя каких-либо высших целей, даже спасая свою жизнь. Потому что на войне это всегда за счет других жизней. Почувствовав неискренность, капитан терял уважение к человеку навсегда. И маленький Сергей такой же… Или — или, третьего не дано.

Ей вспомнилось, как в четвертом классе Сергей прибежал домой растерянный, взъерошенный, точно обиженный воробей.

— Ба! — закричал он еще в коридоре. — Я сам видел, как Илларионов у Костика ручку из кармана вытащил! Японскую! Ему отец на день рождения подарил! А Илларионов, когда мы на физкультуре переодевались, взял и вытащил! Представляешь? Что делать, ба?

Она тогда растерялась. Больше всего ей хотелось сказать, «Илларионов хулиган. И друзья у него такие же. Не связывайся с ним, мальчик». Но она знала, сейчас Сергей еще маленький, убедить его, уговорить можно, а что будет потом, когда он подрастет и поймет, что его бабушка просто-напросто струсила?

И она сказала:

— Поговори с Илларионовым наедине, может быть, он случайно взял?

— Ну да, случайно! Костя искал ручку, даже заплакал, а Илларионов, представляешь, искать помогал…

— А ты что делал? Тоже искать помогал?

Сергей уставился на нее яростными глазами.

— Ты что говоришь, ба? Я же думал сначала, что Илларионов Костика разыграть хотел… А потом Илларионов убежал, сказал, что его мама ждет. И все. Разве так можно, ба?

Марина Павловна терзалась. Маленький он еще… Но другой совет дать не могла. Язык не поворачивался.

— Если Илларионов не послушается тебя наедине, тогда ты просто обязан рассказать о том, что видел, товарищам. При всех.

— И при учительнице?! — ужаснулся Сергей.

— Нет. Это ваши дела, вы сами и должны их решать.

Несколько дней Марина Павловна прожила в страхе. Тайком, чтобы не знал Сергей, ходила к школе встречать его после занятий. Смотрела издали, как он идет, окруженный товарищами, и радовалась, что не смельчила, не поддалась первому желанию уберечь внука. От чего уберечь? От порядочности?

И не впадала в истерику, когда Сергей являлся домой с расквашенным носом или синяком под глазом. Только спрашивала:

— Драка была справедливая?

— Справедливая, ба.

И она знала, что это действительно так. Приученный с детства к уважению, Сергей никогда не врал. Это она считала своим главным достижением.

А что стоила ей история с пионерским галстуком и спичками в замке Ефимовых… Все эти годы Марина Павловна разрывалась между стремлением уберечь внука и страхом потерять его доверие. Сын Павел не разделял ее опасений. Работа на производстве приучила его к другим отношениям: получил задание — выполни, не выполнил — отвечай за срыв. На заводе у администрации достаточно рычагов, чтобы наказать нерадивого, а какие рычаги у нее? Только нравственные… На этом пути без доверия и взаимного уважения делать воспитателю нечего.

Ей вспомнилось, как мать одного провинившегося ученика кричала на всю учительскую: «Ты обязан меня уважать! Мать я тебе или кто?» Когда Марина Павловна робко заметила, что уважение, даже к матери, с неба не валится — его надо заслужить, мамаша возмутилась: «Еще чего? Выслуживаться перед этим?» А этот, лопоухий, с мокрым носом и тонкой шеей, стоял посреди учительской, набычив исцарапанный лоб, и тихо ненавидел всех. Всех взрослых, которые собрались здесь и ругали его одновременно…

Нет, дорогие мои, подумала Марина Павловна, взволнованная той, давней историей, все на одного — это против правил. Ругать наедине, а хвалить при всех —