– Елизавета Александровна, к вам Леонид Ильич.

– Хорошо, – ответила женщина, приводя себя в порядок.

Входя, Брежнев приветливо улыбнулся:

– Здравствуй, Лиза, – мягко сказал он.

– Здравствуй, Леонид.

Брежнев внимательно осмотрелся. Елизавета Александровна всегда была к нему благосклонна, и он ценил это. А сейчас все знали, что здоровье ее подводило, и помочь этому он был не в силах. Сам Суслов очень переживал, пусть вида и не показывал, но жена была его слабостью. Этот несгибаемый теоретик марксистко-ленинской теории в присутствии жены становился человечнее, что ли.

– Что случилось? – спросил Брежнев.

Елизавета Александровна выразительно посмотрела на процедурную сестру, которая так и стояла рядом, глядя во все глаза на Генерального секретаря. Заметив строгий взгляд пациентки, она поспешила ретироваться.

– Ты же знаешь, как я не люблю врачей, – как будто извиняясь, сказала она.

Брежнев понимающе кивнул и опустился на стул.

– Я специально записалась на процедуры и осмотр, чтобы встретиться с тобой, – начала Суслова. – Леонид, Миша собирает секретное заседание Политбюро, он хочет тебя снять.

Пусть Брежнев знал, что в случае неудачи ему придется уйти, все равно эта новость застала его врасплох.

Суслова между тем продолжала:

– Я уверена, что вам нельзя ссориться. Это вредно для страны. Вам нужно договориться, разработать совместный план. Вы дополняете друг друга. Пожалуйста, попробуй с ним помириться.

Брежнев помолчал с минуту, думая, что ответить. Глубоко вздохнул и опустил руку на плечо женщины:

– Спасибо, Лиза, вряд ли у меня что-то получится, – заключил он и вышел прочь.

Он рискнул собственным положением внутри партии и, кажется, проиграл. Но бежать от ответственности было не в его характере.

* * *

Толпа возле базы Рамштайн и не думала расходиться. С начала беспорядков число протестующих только увеличивалось. Приехали чиновники и иностранная пресса. Прямо перед воротами устроили импровизированную площадку, установив микрофоны и приготовив все для выступления канцлера.

Машина Брандта подъехала к базе. Крики тут же смолкли, все ждали речи первого лица государства. Решительной пружинящей походкой Брандт направился к микрофонам, но тут услышал знакомый голос:

– Herr Kanzler, nur ein paar Sekunden![410], – окликнул его Мёрфи.

– Guten Tag,[411] – поприветствовал Брандт шефа ЦРУ.

Тот ничего не ответил, и Брандт с удивлением увидел, как этот еще недавно лощеный мужчина теперь выглядел изрядно помятым и явно был пьян.

– Ich will Ihnen einige Fotos zeigen. Ich denke mal, sie würden Sie interessieren[412]. – Он протянул снимки канцлеру.

Брандт невозмутимо смотрел на фото, но с ответом не спешил.

– Sie sollten einen richtigen Beschluss fassen und das sagen, was von Ihnen die Verbündeten erwarten… Sonst gelangen die Bilder an die Öffentlichkeit,[413] – произнес Мёрфи, разя перегаром.

– Darf ich’s an mich nehmen?[414] – как ни в чем не бывало спросил Брандт.

Мёрфи согласно кивнул, но тут же добавил:

– Aber Sie sehen doch wohl ein, dass es Negative gibt[415].

– Die Fotos sind sehr nützlich. Es würde mir schwerfallen, es meiner Frau zu gestehen. Sie ihr zu zeigen, wird einfacher sein. Bin Ihnen sehr verbunden, Murphy[416], – спокойно ответил Брандт.

Канцлер ушел, а Мёрфи остался один. Ярости уже не было – осталась раздражение. Он не сомневался, что этот проигрыш не сможет простить себе до конца жизни. Ему теперь оставалось лишь надеяться, что агенты Штази не подведут и компромат на Брежнева окажется более действенным, чем любовные приключения Брандта.

* * *

В зале прилета Шереметьево снова было многолюдно. Петухов, облокотившись о колонну, кого-то ждал, рассматривая пеструю толпу.

– Приземлился самолет, следующий по маршруту Варшава – Москва, – объявил диктор, и Петухов сверился с часами.

Спустя еще десять минут Кёне вышел навстречу Петухову: он нес в руках папку. Мужчина забрал ее и быстрым шагом покинул аэропорт. Через минуту его автомобиль уже несся к Москве.

* * *

Обгоняя машины, по трассе ехал лимузин Леонида Ильича. Он смотрел в окно, а в голове крутились мрачные мысли. Что толку ждать и прятаться, когда знаешь наверняка, откуда последует удар? Увидев указатель на Москву, Брежнев решился:

– Коль, разворачивайся, едем в Сосновку, – приказал он водителю.

* * *

Под вспышки фотокамер и выкрики демонстрантов Брандт занял место за трибуной у микрофонов. Все стихло в ожидании слов канцлера. Чуть в стороне канцлер заметил Домбровского, который специально вышел из автобуса, чтобы поддержать старого друга. Не укрылся от него и злой взгляд Мёрфи, которого заметно покачивало от выпитого.

Бранд не спешил начинать, держа паузу, так что со стороны могло показаться, что он просто забыл текст. Из толпы раздался свист.

– Mir wird oft vorwerfen, dass ich in Polen, vor dem Mahnmal an den Aufstand im Warschauer Ghetto, niedergekniet habe. Ich habe das getan, was die Menschen tun, wenn ihnen die Worte fehlen. Auf diese Art und Weise ehrte ich in meinem Namen und im Namen meiner Landsleute, der Millionen von Toten[417], – начал он.

Из толпы на него влюбленными глазами смотрела Бригитта.

– Wo sonst, wenn nicht auf dem Territorium des ehemaligen Warschauer Ghettos, findet man einen passenderen Platz für einen deutschen Bundeskanzler, um die Last der Verantwortung hautnah zu erleben, und diese auf sich nehmend, die Schuld zu sühnen, – продолжал он. – Momentan macht Deutschland eine schwere Zeit durch. Es ist zweiteilt, und jeder Teil ist nicht selbstständig. Ich maße mir kein Urteil über den Osten an, aber wir müssen endlich Herren auf eigenem Boden werden[418].

Последнюю фразу протестующие встретили ликованием. Потребовалось время, чтобы одобрительные крики стихли и канцлер смог продолжить. Он понимал, что внимание почти всего мира сейчас приковано к нему и у него нет права на ошибку.

Все это время Рут, его жена, не отрывалась от телеэкрана, восхищенно глядя на мужа. Он снова был решительным и смелым мужчиной в поисках справедливости. Именно в такого Вилли она когда-то влюбилась.

– Die Vereinigten Staaten ist unser Hauptverbündeter. Eben Verbündeter, nicht Herr. Wir dürfen nicht länger dulden, dass jemand in unserem Land, hinter unserem Rücken, das macht, was ihm gerade beliebt! – решительно произнес Брандт, чем вызвал новый шквал одобрительных выкриков. – Deutschland wird das Ersetzen der Pershing-Raketen durch modernere Modifikation nicht ratifizieren[419].

Толпа неистовствовала. Крики были настолько сильными, что говорить дальше было невозможно. Голос канцлера тонул в людском гомоне.

– …sowie versichert Osteuropa, dass vom Territorium der BRD kein Kriegsüberfall geplant, und niemals geschehen wird. Uns sind die Pläne einiger Hitzköpfe bekannt, einen neue