– Я хочу сказать, что вам нужно срочно покинуть этот город, ради вашей собственной безопасности.

– Это угроза?

– Нет. Предупреждение. Эти люди должны знать, что я бывал здесь. Если они способны полностью вывернуть наизнанку мой рассудок, они могут вставить воспоминание о том, что вы якобы полицейский осведомитель, дающий информацию против картеля, на который я работаю. Или, скажем, о том, что вы угрожаете убить меня, пока я ужинаю. Все что угодно. Сделать так, чтобы я без колебаний вернулся сюда и всадил пулю вам в черепную коробку, нарисовав на стене у вас за спиной голограмму вашей кровью и мозговым веществом.

Я достал из куртки пистолет, крупный калибр, полированное дерево и тусклый блеск вороненой стали. У Алетии в глазах вспыхнул неприкрытый страх.

– Никто никогда не уезжает из этого города, – продолжал я, – даже несмотря на то, что это наиболее логичный ответ. Тот, кто перейдет здесь дорогу не тем людям, обязательно умирает. Этот город ничего никому не прощает, и он полностью, абсолютно равнодушен – он просто заглатывает человека в свою черную бездонную пасть, не оставляя ни крошки. Кто-то другой займет этот роскошный кабинет. Ваши родственники получат психологическую помощь. Такую, уж вы-то знаете, которая поможет воспоминаниям о вас очень быстро стереться. Все знают, что это такое – работать здесь, однако каждый почему-то верит, что конкретно к нему это не относится. И вот вы, сидите в своем дорогом кабинете, стараясь отрицать пистолет у меня в руке. Возможно, мое прошлое воображаемое, мысли у меня чужие, но вот это, – я повернул пистолет боком, – это реальность.

Забыв о сигарете, Алетия дала ей догореть до фильтра. Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня, не зная, что я сделаю дальше. Я встал и засунул пистолет обратно в кобуру под мышкой.

– А если не приду я, придет кто-нибудь другой. Другая марионетка. Уезжайте из города, Вычеркивательница. Оставьте позади этот мираж мертвого моря и найдите какое-нибудь другое место, настоящее, где можно жить полноценной жизнью.

11

Вечером полиция нашла меня дома; я на минутку заскочил к себе в номер после того, как покинул «Третьего человека», прежде чем отправиться в «Максорлис». Двое полицейских постучали в дверь, как только я вошел к себе. Судя по всему, они следили за гостиницей. Один предъявил сержантский значок и спросил, где я находился вечером такого-то числа. Когда я поинтересовался, в чем дело, полицейские сказали, что какого-то типа, о котором я слыхом не слыхивал, по имени Фред Бартлетт, обнаружили с пулей во лбу. Записи видеокамеры полицейского беспилотника показали, что человек, похожий на меня, покидал здание приблизительно в момент совершения убийства. Я ответил, что никогда не бывал в том районе.

– (Свидетели есть?) – рявкнул по-китайски сержант с жестким взглядом.

– Сколько вам нужно? – улыбнувшись, ответил я.

Ответ полицейским нисколько не понравился; они быстро надели на меня наручники и отвели в участок. К нашему приходу там уже находился мой адвокат – точнее, адвокат мистера Лонга. Это был крупный толстый мужчина с широкой высокомерной улыбкой, обратно пропорциональной хмурым выражениям лиц полицейских, когда те увидели, как он нетерпеливо постукивает белыми лакированными кожаными штиблетами по грязной плитке коридора в участке.

Меньше чем через два часа меня отпустили на все четыре стороны. Вытащив соответствующий временно́й отрезок из моей линии памяти, полицейские нашли лишь снятую с моего ракурса запись того, как я поедаю свежеприготовленных моллюсков в своем номере в «Венеции», смотря бои без правил на гибком экране.

Когда мы с адвокатом расставались на улице перед участком, улыбка исчезла с его лица.

– Мистер Лонг хочет вас видеть.

– Когда?

– Завтра утром.

Я небрежно пожал плечами.

Адвокат бросил на меня жесткий взгляд.

– Будьте на месте.

Вечером я сидел на кухне, расправляясь с принесенным мне в номер ужином, вермишелью по-сингапурски с рисовым виски. Глядя в стакан, я размышлял о событиях минувшего дня, насколько это было возможно. То, чем я являлся, медленно угасало. Впрочем, возможно, это не имело значения. Возможно, Ха была права, и не нужно заводить семью в таком жестоком мире, как наш. Я мог совершить кое-что и похуже того, чем просто угаснуть.

Я больше не хотел видеть сны про Цзиань. В них повторялось одно и то же, снова и снова. Образы кружились и бурлили у меня в голове, сводя с ума, и я просыпался полностью обессиленный, пропитанный насквозь презрением к самому себе.

Прежде чем рухнуть на кровать, я принял таблетку снотворного, запив ее изрядной долей виски.

И все равно мне приснился сон.

– Мы… мы с ним переспали.

Вздрогнув, я оборачиваюсь, и это она, Цзиань, стоит, скрестив руки на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло. Это просто… это просто… – Умолкнув, она подносит руку ко лбу.

Мы в нашей крохотной квартире на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с золотыми силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Мои ноздри наполняет аромат благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

Я спрашиваю, уже громче:

– Ты о чем, твою мать?

– Не строй из себя крутого!

Я надвигаюсь на нее.

– Твою мать, Цзиань, что ты сделала?

Цзиань отступает на шаг назад. В ее глазах сверкает страх.

– Не угрожай мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув кулаки.

Она прижимается спиной к красной стене, я угрожающе поднимаю руку. У нее округляются глаза.

Затем все расплывается, Цзиань кричит, а Кайли лежит на полу, все лицо у нее в крови.

Я склоняюсь к ней, а Цзиань вопит:

– Что ты сделал, Эндель? Что ты сделал!?

Я пытаюсь поднять Кайли, но у меня трясутся руки. Девочка лежит с открытыми глазами, часто дыша, в шоке от внезапного удара по голове.

– Убирайся вон! – кричит Цзиань, она стоит позади, дергает меня за шиворот, стараясь оттащить в сторону. Я подчиняюсь и нетвердой походкой иду к двери.

Когда я выхожу из квартиры, Цзиань кричит мне вдогонку:

– Она твоя дочь, Эндель, она твоя дочь!

Я проснулся весь в поту, в воздухе аромат сандалового дерева. Я вспомнил, как меня зовут, а затем, через некоторое время, где я нахожусь. Я спросил время, имплант вывел на сетчатку: «4.07».