— Ой, вот ты Машка, ничего не понимаешь! Мужики — они же как собаки — у них инстинкт соперничества! Им нужно сперва победить, а потом — завалить! А я такая — поддамся и… раз! Уже замужем!

— Если кто-то из «медведей» тебя заберет, то мы, пожалуй, ему в ножки поклонимся…

Валя Федосеева стояла чуть в стороне, в тяжёлом зимнем пуховике, который делал её и без того крупную фигуру совсем уж монументальной. Она не мёрзла — или делала вид, что не мёрзла. Руки в карманах, воротник поднят, спокойная как памятник товарищу Ленину на центральной площади. Рядом с ней Айгуля Салчакова, в светлой куртке и спортивной шапочке красно-черного цвета, она молча переминалась с ноги на ногу.

Светлана Кондрашова курила у стены, спрятавшись от ветра за колонной. Сигарету держала в кулаке, пряча огонёк.

Юля Синицына стояла рядом, читала что-то в блокноте, перелистывая страницы замёрзшими пальцами.

— Синицына, что ты там пишешь? — спросила Кондрашова, выдыхая дым.

— Не пишу. Перечитываю. Записи по их матчам. Дементьев подаёт силовую в прыжке, восемьдесят процентов — в левый угол. Михайлов бьёт по диагонали, предпочитает длинную линию. Балашов блокирует на ход, а не на руку.

— Откуда ты это знаешь?

— Знания, Кондрашова, они проникают. Есть такое понятие — ноосфера, слышала? — Синицына перевернула страницу. — бесполезно скрывать то, что однажды изобрели. Человечество найдет путь. Прогресс неостановим как скорый поезд «Москва-Колокамск».

Кондрашова затушила сигарету о стену и посмотрела на Синицыну. Потом на блокнот. Потом снова на Синицыну.

— Юля, — сказала она, — ты же ненормальная.

— А кто нормальный, — ответила Синицына, не отрываясь от записей. — норма — это большинство. А большинство по определению заблуждается. Когда-то верили, что земля на трех слонах и черепахе стоит. И синей изолентой примотана.

Лилька Бергштейн сидела прямо на холодном бетонном бордюре, подложив под себя спортивную сумку, и о чём-то шепталась с Оксаной Тереховой. Обе в одинаковых вязаных шапках — красных, с помпонами. Оксана связала две, потому что «команда начинается с одинаковых шапок, мелочей не бывает». Лилька надела, потому что Лилька, а еще потому что сама она вязать никогда не умела, а Оксана — умеет, хоть и школьница.

Наташа Маркова ходила взад-вперёд, засунув руки под мышки, и бормотала что-то себе под нос. Никто не слушал, но и не просил замолчать. Наташкино бормотание было как фоновый шум — привыкли.

Евдокия Кривотяпкина стояла отдельно от всех. На самом краю козырька, там, где ветер уже доставал — трепал короткий ёжик волос, забирался под ворот куртки. Она не ёжилась. Не пряталась. Стояла — руки в карманах, взгляд на горы. Лицо — спокойное, неподвижное, как камень. Шрам на щеке побелел от холода.

И Арина Железнова. «Гений поколения» стояла рядом с Лилей Бергштейн, заглядывая ей через плечо и участвуя в разговоре между самой Лилей и ее подопечной.

Нина Сергеевна, второй тренер, только что приехавшая в город и вступившая в должность — стояла в сторонке и незаметно считала головы. Она вдруг вскинулась.

— Кого-то не хватает! — сказала она, — девчата! Кого не хватает⁈

— Да вы не переживайте, Нина Сергеевна… — лениво протянула Алена Маслова: — это Сашка Изьюрева. Вы просто голос повысьте и крикните три раза «Сашка! Сашка! Сашка!», она и появится…

— Не надо меня кричать… тут я…

— Вот! Видите! Тут она.

— Я и вчера с вами была…

— А чего я тебя не видела?

— … обидно.

Ветер усилился. Рябины качнулись. Красные ягоды посыпались на мокрый асфальт — как маленькие капли крови на сером бетоне.

— Ну? — спросила Валя Федосеева у Алены Масловой, повернув к ней голову.

— Да все пучком. — пожала плечами та: — я обо всем договорилась! Я такой ему ультиматум выкатила, он аж побледнел! Знаете, девчата, я иногда думаю — какой дипломат во мне погибает, мне надо было в МГИМО поступать, вот! Я же вылитый Тайлеран и Горчаков в одном флаконе, умею договариваться… меня надо на международный уровень, я бы им о ядерной разрядке и мире во всем мире…

— Короче, Вазелинчик. — морщится стоящая тут же Айгуля Салчакова: — о чем ты договорилась-то?

— О том, что если мы выиграем, то Витька будет за городом стоять и голую задницу проезжающим поездам показывать! Минимум — трем! Вот! — гордо заявляет Маслова.

— Да? И он согласился?

— Сперва не хотел. — признается девушка: — но после того, как я сказала что в случае проигрыша мы всей командой будем так же стоять…

— Чего⁉

— Маслова, ты с ума сошла?

— … вот тебе и Тайлеран…

— А чего⁈ Надо же было его как-то уговорить! И потом — Витька согласился на верхнюю часть!

— Я в этом не участвую.

— Эй! Я же обещала — вся команда!

— То есть если мы проиграем, то будем стоять и на радость транссибирской магистрали и строителям БАМа демонстрировать грудь всем проезжающим поездам?

— Ну… они могут не увидеть… там поезда быстро едут…

— И кто тебе доверил от имени всей команды переговоры вести⁈

— Девчата! — появляется Виктор, он улыбается во весь рот: — я смотрю вы бодрячком, Леди Годивы!

— … кто такая «Леди Годива»? — спрашивает Алена вслух.

— Жена графа Леофрика, она упрашивала своего мужа снизить налоги для бедных горожан, а он сказал, что снизит только в том случае, если гордая леди проедет через весь город верхом на коне совершенно голая. — отвечает Юля Синицына, поправляя очки: — и все горожане условились что в тот день и час закроют ставни и не будут смотреть на улицу, дабы честь леди не уронить. Но был один хитрец, который решил подсмотреть в дырочку через ставни. И когда мимо проехала леди Годива — он ослеп на один глаз.

— Красивая легенда. — кивает Лиля Бергштейн: — это получается ее красота была настолько ослепительна?

— Или она была настолько страшной. — добавляет Маша Волокитина: — так, все, хватит базар-вокзал тут разводить! Автобус подошел!

* * *

Автобус привёз «Птиц» на базу к полудню. Горная дорога петляла, уши закладывало, Маслову укачало, и она сидела, позеленевшая, прижимая ко рту пакет. Зато когда дорога вывела на плато и за окнами открылись горы, сосны и деревянные корпуса базы — притихли все.

—