Какой-нибудь.

Эх, Дарья Михайловна, вы еще мою маму не видели. Моя Снежная Королева прочитала бы вам лекцию о социально важной роли журналиста в обществе.

– Данюш, будешь колу? – возвращает меня в реальность ангельский голосок Мариши.

– У меня еще есть.

Я сжимаю обитый потрескавшейся кожей подлокотник и натягиваю вежливую улыбку на лицо:

– Я буду. – Протягиваю руку через Даню. Он сидит по центру – между мной и своей школьной подружкой.

– Надеюсь, «Один дома» ты хотя бы видела? – спрашивает меня Даня.

– Видела. – Мне хочется взъерошить его волосы. Но с нами есть «третий лишний».

– А помнишь, как мы тоже второго января ходили на этот фильм сюда? – Краем глаза я вижу, как Мариша слегка касается своей ладонью его руки.

– Помню, тогда еще Витек рассыпал чипсы на полу, а теть Таня заставила его подметать весь зал после сеанса.

Они смеются. Вдвоем. И укол ревности все же пронзает мое сердце.

– Я больше люблю первую часть, – вставляю в их разговор свои пять копеек. – Можем сегодня пересмотреть вечером, – невзначай предлагаю Дане.

– Можно потише? – теперь уже нам делает замечание девчонка с первого ряда.

Даня улыбается и молча кивает мне.

Я медленно – глоток за глотком – пью колу из железной банки, а сама одним глазом поглядываю на движения рук и ног Дани.

Он вальяжно раскинулся на сидушке. Его колени упираются в спинку впереди стоящих сидений. А руки лежат на подлокотниках. Левая ладонь свисает, и кончики пальцев слегка касаются моей ноги – так, будто бы Даня не делает это специально. Правая же ладонь слегка сжимает подлокотник.

– Черт, Дань, я телефон не могу найти, – шепчет Мариша, а я неосознанно закатываю глаза, но продолжаю делать вид, что концентрируюсь на сюжете.

Пока семья Кевина Маккаллистера бежит через весь аэропорт, чтобы успеть на самолет, Даня и Мариша начинают шарить руками по полу.

«Вот же липучка», – думаю я.

В какой-то момент они, хихикая, стукаются лбами, и я наконец выхожу из себя:

– Помочь? – стараюсь говорить спокойно, но нервная дрожь касается окончания слова. – Фонарик? Быть может, спасательная служба с вертолетом?

Даня недоуменно смотрит на меня и усаживается на место. Но я вижу, что в его темных глазах светятся озорные серые крапинки.

– Нашла, – радостно выдыхает Мариша. Она в принципе говорит так – с придыханием, словно вот-вот задохнется, если скажет сложноподчиненное предложение с кучей придаточных. Как она вообще будет вести уроки у школьников?

– Слава богу, – одними губами шепчу я и снова перевожу взгляд на огромный экран.

В кармане моих джинсов вибрирует телефон. Скорее всего, это опять Боря. Но я не хочу сейчас переписываться с ним.

Мариша снова касается Даниной руки (да не просто касается, а кладет свою ладонь на его) и наклоняется к его уху. Она что-то шепчет ему. И он отвечает ей тем же. Эти перешептывания добивают меня, и я молча встаю с места.

– Ты куда? – спрашивает Даня.

– Ухо от шепота заложило. Пойду выйду. – Не оглядываясь больше на них, я пробираюсь к концу ряда под кинозвук взлетающего самолета. Кевин летит в Нью-Йорк, а я отправляюсь куда подальше от этой сладкой парочки старых школьных друзей, между которыми якобы ничего никогда не было.

Дверь хлопает за моей спиной. Старушка в форменном бордовом костюме сидит на стуле рядом и с недоверием сканирует меня взглядом.

– У вас тут где-нибудь есть кофе? – Я, конечно, не лелею надежду на латте на безлактозном молоке, но в минуты отчаяния мне хочется получить хоть какую-нибудь дозу кофеина.

Старушка молча кивает на аппарат с дешевым кофе, который стоит рядом с неказистой живой елью.

Я обхожу ель и начинаю шарить по карманам джинсов в поисках хоть какой-то налички. Ничего. Но, как только я собираюсь спросить у неразговорчивой старушки про наличные деньги, из двери кинозала выходит Даня.

– Отложило?

– Что?

– Ухо. – Он сжимает губы, чтобы не рассмеяться.

– А ты что вышел? Вдруг Марина еще что-нибудь потеряет?

Например, свою совесть, думаю я, но не произношу это вслух.

– Ревнуешь? – Он щурится так, словно в его глаза светит солнце.

– А тебя только этот вопрос волнует в последние два дня. – Скрещиваю руки.

Старушка-билетерша делает вид, что не обращает на нас внимания, но опускающаяся вверх-вниз ширма из газеты сдает ее с потрохами.

– Ну же, признай. Стрельникова, ты очень плохая актриса.

Нет уж, Данечка, ты из меня не выбьешь признание. Даже если устроишь мне квест в духе Кевина Маккаллистера.

– А ты очень плохой друг – вон, оставил свою подругу в кинозале одну.

Он подходит ближе и прислоняется к моему уху:

– Один поцелуй, и обещаю рассказать тебе один секрет.

От его хриплого низкого голоса по моей коже бегут предательские мурашки. Мне хочется одновременно сказать «да» и отказать ему в отместку за то, что он миловался с Мариной. Но появление из-за двери все той же «виновницы торжества» разрешает спор в моей голове.

Я хватаю Даню за ворот свитшота, встаю на цыпочки и притягиваю его к себе. Наши губы сталкиваются так резко, что Даня на секунду отстраняется, а затем обвивает рукой мою талию и еще сильнее прижимает меня к себе. Я закрываю глаза и проваливаюсь во вчерашнее наваждение, которое пришло ко мне после того, как я загадала желание на бумаге. Его поцелуй пахнет колой, елью и чем-то теплым, что я не могу распознать, но хочу запомнить навсегда.

Он снова слегка отстраняется:

– Я знал, что Ева Стрельникова быстро принимает решения, но чтобы настолько…

Я молча улыбаюсь в его губы.

– Ребят, я пошла. – Мариша уже стоит в своей странной шубе, пряча руки в огромных несуразных рукавах. Видно, что ей неловко, но она не знает, как уйти отсюда по-другому.

– Пока, – с улыбкой бросаю я, все еще чувствуя привкус Даниной колы на своих губах.

– Пока, я позвоню, – отвечает Даня.

Между нами повисает тишина. И лишь приглушенный крик Кевина Маккаллистера из кинозала привносит ощущение реальности происходящего.

Я только что поцеловала своего лучшего друга. Что же теперь будет?

Глава 26. Даня

Три часа назад

– Ну наконец-то! – Мама взмахивает руками, когда мы заходим в дом. – Мы с Маришкой там уже наготовили все.

Ева улыбается, снимая промокшую от снега куртку, но я понимаю, что эта улыбка держится на ее крепчайшей силе воли.

– Ев, это моя мама, Дарья Михайловна.

– Ева. – Она протягивает руку маме.

Но ее жмет Юрий Сергеевич, приклеивший к своему усатому лицу формальную учительскую улыбку.

– Юрий Сергеевич, па…