в чем-то может быть не согласна с ним. Зато у Ваньки было отличное настроение. Он улыбался маме, тете и дяде. Ему уютно было в этом мире. Тепло, сухо и сытно. Его любили. Чего еще пожелать!

В середине июля от Аленки поступило приглашение на Сережин юбилей – ему исполнялось десять. Съезжалась вся наша родня – во всяком случае, та ветвь, которая тянулась по линии Любаши. Я помнила ее дочек, Аленку и Витусю, маленькими девчонками – своими ровесницами. Теперь это были молодые женщины, излучающие уверенность и силу. Аленка жила в деревне уже шесть лет, все у нее в доме ломилось от запасов, родственники и знакомые щемились к ней всеми правдами и неправдами. Она осознавала свою маленькую власть над ними. Она была щедра – в том смысле, что всегда была готова накормить голодного тарелкой наваристого украинского борща с увесистой ложкой сметаны. Но дальше этого ее щедрость не распространялась. Она поила молоком телят, делала ведрами творог. Когда он скисал, она несла его свиньям, варила месиво собакам, от этого месива несло таким духом, что умереть было впору, но раздавать она ничего не раздавала. Она видела, как побирались мы, пока не отелилась Тонина корова, она, в конце концов, забыла, как приезжала ко мне в Минск со своими многочисленными подругами, но это ничего не меняло. Теперь, когда – слава богу! – отелилась Тонина корова, мы все испытали огромное облегчение.

Меня с Ванькой Аленка пригласила прийти чуть пораньше, у нее, похоже, были на нас какие-то виды. Мы покатили в конец нашей улицы, миновали с десяток заброшенных домов. Некоторые из них бывшие или новые хозяева использовали в качестве дач, и это было не самое худшее – все-таки земля хоть как-то да возделывалась. Въехали с Ванькой во двор. Вся семья была в сборе. Юрик, Любашин муж, облобызал меня и Ваньку. Некогда роскошный красавец, якобы с примесью греческой крови по линии никем не виденного отца, он превратился в существо непонятного возраста, с изъеденным морщинами лицом, с трясущимися руками – следствие тяжелой работы в шахте с забойным молотком в руках вкупе с беспробудным пьянством. Он превратился в нервного, злобного, на всех покрикивающего старика. Он взял на руки Ваньку, мое сердце зашлось от страха – сейчас он его уронит, – но ничего, обошлось – и покрыл поцелуями Ванькину макушку.

Аленка успешно командовала парадом, она и мне нашла работу – чистить картошку на всю банду. Ванькой занялась малышня. Катька с Любашей – дочки Аленки и Витуси – совали ему соску в рот, которую он тут же выплевывал, чем приводил девчонок в полный восторг, потом они трясли погремушками у самого его носа, и Ванька счастливо отбивал их ручонками. Когда они переставали обращать на него внимание, он начинал отчаянно грызть свои кулачки.

– Всегда заставит всех работать, – шепотом сетовала мне Любаша, наша с Тоней двоюродная сестра, в адрес своей дочери, – а сама сядет и станет давать ценные указания. Так и я могу гостей принимать.

Любаша крошила овощи на оливье, перед ней стоял тазик – и она периодически сбрасывала в него накрошенное. «Неужели все съедят?» – с ужасом думала я.

Часам к трем подтянулись остальные гости. Пришли соседи – с другой, Тониной, улицы, – это была молодая пара с маленьким ребенком. Позже пришли Тоня с Виктором, принесли Сереже дымчатого котенка, последнего из трех от своей Мурки, двух остальных, абсолютно черных, благополучно пристроили неделю назад. По выражению лица Сережи трудно было определить, какое впечатление производят на него подарки, да и все сборище многочисленной родни. Он не проявлял никаких чувств, пока его не заставили примерить новый спортивный костюм. Юрик – с фотоаппаратом наготове – требовал, чтобы внук встал непременно на стул, но мальчишка заартачился и на табурет не полез. Юрик стал грубо настаивать, у Сережи навернулись слезы на глаза, Любаша бросилась его защищать – да что он, маленький, в конце концов, что ли?! Аленка и Витуся оставались равнодушными к происходящему, они слишком хорошо знали характер отца – не дай бог начать его останавливать. А он и вправду разошелся не на шутку, стали проскальзывать грубые словечки и вполне конкретные идиоматические выражения. Любаша останавливала его.

– Юра, у нас же гости! – увещевала она его.

– А я и гостей пошлю туда же! – кричал он в запале.

Словом, вечеринка покатилась по накатанной колее, страсти разгорелись нешуточные. Когда разлили вино по бокалам, а водку в стопочки, выяснилось, что Витусю обошли. Не думаю, что в этом был чей-то злой умысел, хотя не мешало бы иногда и в самом деле останавливать девочку. Она была самая молодая из нас, при этом у нее уже наметилась и обрела конкретные черты «возвышенная» страсть к горячительным напиткам.

– А почему мне не налили? – кокетливо возмутилась она.

– Вите не налили! Вите не налили! – послышалось со всех сторон.

Оплошность исправили. Она сидела с красным лицом – когда-то нежный дивный цветок с платиновой кожей, – от того цветка нельзя было отвести глаз. У Витуси все еще была стройная фигура, красивые ноги, но на лице уже лежал отпечаток губительной страсти. На мой вопрос Тоне – после вечеринки, разумеется, – а как же Витусин муж, с которым у нее были трогательные, до слез, отношения, терпит все это, Тоня буднично ответила, что муж ее потихоньку и приучил.

Виктор и Тоня сидели мрачные, им почему-то все было в тягость.

Милая пара, прибившаяся к клану, сначала вела себя вполне пристойно, парень даже сделал несколько быстрых фотографий, чем очень растрогал меня. Потом, правда, Аленка стала требовать с меня и Ваньки нашу долю за фотографии, денег у меня с собой не было, но я пообещала непременно отдать. По мере того как все напивались, между симпатичной парой побежали токи сложного происхождения.

– Терпеть их не могу! Пусть идут домой ругаться, – говорила захмелевшая Любаша – достаточно громко. Хотя то, как вели себя ее собственные дети, да и муж тоже, не делало чести никому.

Все блюда, что мы готовили тазиками, были практически несъедобны. Впрочем, возможно, так казалось одной лишь мне – просто еда в тазиках не вдохновляла меня. Однако народ, за исключением меня и Тони, набросился на еду с энтузиазмом. Петух в холодце не жевался. Он не шел ни в какое сравнение с тем молодым и нежным петухом из Тониного курятника, который дал начало изумительному плову с изюмом. На Аленкиной вечеринке я вспоминала его с тоской.

– А что ты хочешь? – скажет на следующий