Ванькой настоящее коровье молоко, правда слегка разбавленное водой. Ничего – номер прошел.

Мы выехали на уазике рано утром, Ванька спал у меня в рюкзаке. Надо сказать, что я уже с трудом упаковывала его в этот рюкзак, и мне стоило определенных усилий таскать его – как маме-кенгуру своего детеныша. Возможно, маме-кенгуру как раз это и не стоит никаких усилий, с улыбкой думала я.

Уазик безбожно дребезжал на дорогах, особенно на гравийных участках. Я придерживала одной рукой Ваньку, другой упиралась в потолок, а иначе я начинала биться головой о довольно жесткую крышу машины. Было смешно видеть, как на ухабах мы дружно подскакивали и дружно ввинчивались головами в потолок. И все-таки Славяногорск того стоил. Монастырь, основанный еще в царские времена, живописно – это слово, конечно, истрепано, но другое не приходит так сразу в голову – раскинулся на крутом берегу Сев. Донца, что надо читать как Северского, а вовсе не Северного, хотя, в сущности, какая разница. Мы не спеша в утреннем мареве, при моросящем дождичке, который шел с редкими перерывами, медленно поднялись по серпантину к верхней точке монастыря, откуда открылся волнующий (еще одно избитое словцо, это все издержки моей журналистики) вид на излучину реки, на другую высокую точку с памятником легендарному Артему. И даже всякие сомнения в его легендарности, которые могли возникнуть на почве всеобщего пересмотра истории, отпали сами собой. В таком месте может быть памятник только великому человеку. Река искрилась на солнце – моросящий дождик давно прекратился, облака истаяли, – она разделялась внизу на рукава с не очень ровными линиями берегов, которые обрамлял изумрудный лес. На солнце блестели новенькие купола монастыря, и такая легкость снисходила в душу, такой восторг, такая благодать, что в тот момент невозможны были никакие сомнения, а приходила лишь глубокая убежденность в том, что жизнь прекрасна. Ванька удивленно глазел на этот мир, торжественно восседая на руках у Виктора, и так хотелось у него спросить: «И как тебе все это, малыш?»

Спускаться по долгому серпантину было недосуг, еще хотелось попасть в пещеры, ведущие из верхнего храма в нижний, и мы решили спрямить путь. Но не тут-то было: перед нами возникло первое препятствие – калитка во всю ширину скалистого прохода, да еще на ключе. Монах в длинной серой рясе – когда он повернулся к нам, я увидела, что у него очень молодое и приятное лицо, – как раз закрывал ее.

– Браток, пропусти нас вниз, – взмолился мокрый от пота Виктор.

– Не положено, – мрачно ответил тот.

– Браток, ноги не идут, позвоночник больной (что, кстати, было сущей правдой, ибо Виктор был даже прооперирован в области позвоночника), – снова стал просить Виктор.

– Мужчина, у вас проблемы? – грубовато спросил тот, хотя Виктор как раз и поведал ему о своих проблемах.

– Ах ты, святоша! – взорвался Виктор.

Монах с трудом удержался от ответа, лишь метнул недобрый взгляд в сторону Виктора.

Мы снова пошли длинным путем, настроение было основательно подпорчено. Ванька стал выгибаться на руках у Виктора, и мне пришлось забрать его. С этой минуты я уже не могла с былой легкостью наслаждаться красотами края. В тот момент я подумала о том, что дети вообще несколько притупляют наше восприятие мира, по крайней мере, до тех пор, пока мы таскаем их на себе. Возможно, потом, когда они станут достаточно взрослыми и мы станем жить их чувствами и видеть мир их глазами, это восприятие, наоборот, обострится.

Мы спустились к главному храму, и тут же возникло новое препятствие – ретивый казак не пропустил Виктора на территорию храма. Виктор был в шортах, длинных, ниже колена, но все-таки в шортах, и обнажились участки плоти, такой неуместной на территории монастыря, вот только куда денешься от нее – своей плоти! Виктор попытался перехитрить казака, обошел здание, примыкающее к воротам, увидел лазейку в заборе и рванул в нее. Но разве казака проведешь – он нагайкой показал Виктору – назад! Настроение Виктора упало до нуля.

Мы с Ванькой и Тоней зашли в храм. Там шло богослужение. Пока мы с покрытыми головами молились – каждая о своем, и, я думаю, эти молитвы были очень похожи в чем-то главном, – к Тоне подошел священнослужитель и сделал замечание по поводу того, что она была с открытыми плечами, – из-под концов повязанного платка у нее выглядывали участки обнаженных шеи и плеч. У Тони заблестели слезы на глазах – настроение было испорчено абсолютно.

– Ну зачем они так? – жалобно вопрошала Тоня. – Везде ведь пишут, что не должны человека, идущего в храм, запугивать, отталкивать с этого пути.

В пещеры лучше бы мы не ходили вовсе. Жестокий сквозняк задувал свечи, которые на входе продавали желающим. Их слабый свет едва освещал холодные стены узкого тоннеля, выдолбленного в меловой горе. Но без этих свечей идти стало совсем невозможно, в проходах сразу воцарился кромешный мрак, и что-то липкое, похожее на ужас, медленно вползало в душу. Одной рукой я изо всех сил натягивала капюшон, который был явно уже маловат, на голову Ваньки, он сразу же захныкал, и я прижала его к себе плотнее, чтобы ему не было страшно, второй рукой я упиралась в стену, да так и шла – на ощупь, чтобы не расшибить себе и Ваньке лоб.

– Тонь, ты что-нибудь видишь? – с надеждой спрашивала я Тоню.

– Ничего! – отвечала она. – И очки не помогают! Так, наверно, выглядит ад, когда бредешь, не видя ни цели, ни дороги.

Иногда я удивлялась точности ее реплик.

Когда мы вышли к солнечному свету, я была безмерно счастлива.

Остаток дня мы провели на реке, вдали от суеты и больших дорог. Мы делали шашлыки, ели сладкие помидоры с Тониной грядки, сочные груши и колерованные, как их называют в деревне, абрикосы из Тониного сада. Мы немного поплавали. И если по течению реки плыть было легко и приятно, то против течения надо было прикладывать неимоверные усилия. Ванька ножками походил по воде у самого бережка, я с трудом удерживала его за подмышки, он так и рвался плюхнуться в воду.

Это была, несмотря ни на что, замечательная поездка, я снова почувствовала, как огромен, удивителен и прекрасен этот мир.

Лето давно перевалило за середину. Ночи уже были не столь теплыми, как в июле.

Жизнь наша текла размеренно, по раз и навсегда заведенному порядку.

Однако бабе Ане не сиделось в своей Никитовке. Вот не помню только, может быть, ее микрорайон находился на самом деле в Горловке – такое вот