и дорогими подарками, благо, на шахтерскую зарплату мойщицы угля она многое могла себе позволить. Этот уголь ее и доконал. В сорок девять она была старухой с больными легкими и частыми приступами удушья. Мне было лет одиннадцать, тетка гостила у нас, когда в один из таких приступов я, по ее же признанию, спасла ей жизнь – но ненадолго. Она тогда сделала себе укол, он не помог, и она приготовилась сделать еще. Что-то мне подсказало, что второй может ее убить – слишком сильное было лекарство. Я вцепилась в сумку с ампулами и потихоньку, пятясь, улизнула из комнаты, а потом запряталась в дальнем углу родительской спальни и не отзывалась на теткины слабые призывы вернуть ей лекарство, сама же она в тот момент, обессиленная приступом, с места стронуться не могла. В страшном нервном напряжении я едва дождалась скорой. В тот раз обошлось.

Она любила всех нас – своих многочисленных племянниц, но и в ответ требовала любви и беспрекословного повиновения. Такой готовности подчиняться девчонки не демонстрировали даже родителям. И тетка ужасно страдала, так и не примирившись с тем, что не она командует парадом, – только это мало кого волновало. Была в ее жизни темная история – ждала она когда-то ребенка, да дед в голодные послевоенные годы не позволил ей его родить. Тетки уже не было в живых, а я все обливалась немыми слезами, убивалась по ее обделенной жизни и все не могла взять в толк, как это мой дед – добрейшей души человек – так жестоко с ней обошелся.

Другая тетка, жадная до жизни красавица, мать Любаши, ушла в восемнадцать лет на фронт радисткой. Не знаю уж, какой она была там радисткой, но избаловали ее вниманием молодые офицеры. После войны она вышла ненадолго замуж, родила Любашу, подбросила ее бабушке и зажила вольной, свободной жизнью. Естественно, старость ее не была счастливой. Любаша терпела ее рядом, иногда пристраивала в деревню Аленке и при всяком случае укоряла своим сиротским детством. Отца Любаша не помнила, а отчимы – их было много – те не в счет. При этом повзрослевшая Любаша, бесконечно обиженная на мать, до того разбаловала неуемной любовью своих девчонок, что те ни в чем и никогда не знали запрета, – они кроили свои молодые жизни, как душа того пожелает. Аленка меняла мужей, все говорили – в бабку! Витуся была любительницей веселой жизни – со стаканом и сигаретой в руках, – про нее говорили то же – в бабку! Любаша только вздыхала, пожимала плечами, вопрошала, неизвестно к кому обращаясь: «И в кого они такие? Всю себя ведь отдала!» Зато внуков своих – трехлетнюю Катьку и пятилетнюю Любашу, названную, естественно, в ее честь, а особенно девятилетнего Сергея – она обожала без меры.

– Неужели и этих испортит? – вздыхала баба Аня – третья моя тетка, Тонина мать.

Она снова приехала в деревню, на этот раз с добрыми намерениями, увидела, наконец, меня с Ванькой на руках и запричитала:

– Да что же это такое? Да где ж глаза у этих кобелей? Такую дивчину оставить с дитем! – и у нее градом покатились слезы. – А тобой тут интересовались, – сказала она вдруг, и ее слезы мгновенно высохли.

– Кто? – мое сердце учащенно забилось. Я уже представила, как Андрей ходит от хаты до хаты и спрашивает про молодую женщину с ребенком.

– Да Тонин сосед.

Я вспомнила молодого мужика, его хата была от Тониной третьей, если идти в сторону электрички. У него была старшая сестра или мать, она, по-видимому, присматривала за престарелыми родителями, которые тоже ютились в той хате. Каждое утро в соломенной шляпе и линялой майке она выходила с хворостиной со двора, а за ней вперевалку с гоготанием и шипением послушно следовала стая гусей. Поздно вечером она загоняла их обратно. Я не могла представить, как можно было не сойти с ума от такой жизни. Так вот, у ее брата, или сына, я так и не разобралась, кто кем кому приходится, было довольно приятное лицо с несколько отрешенным взглядом. Он всегда приветливо здоровался со мною, встретившись на разбитой улице.

– Все спрашивает: да кто ты, да кем приходишься Тоне. Он вообще-то ничего, не пьет, в гараже работает, только немного странный он все-таки, – баба Аня словно раздумывала, что делать с таким добром, каким казались ей мы с Ванькой, к кому бы его пристроить.

Потом баба Аня не удержалась и снова набросилась на Виктора – все по тому же поводу: и жесток он с сыном, и груб, и не думает о его будущем. У бабы Ани и Виктора это был основной пункт, по которому они никак не могли достигнуть согласия. Костя и в самом деле был крепкий, дружелюбный симпатяга, абсолютно не способный – это понимала даже я – к каким-либо свершениям в жизни – ввиду полной своей инфантильности. Баба Аня видела в нем ребенка, которого надо все еще опекать, лелеять, иногда давать конфетку, а ему уже хотелось жениться, лишь бы устроилось это само собой, да так и покатилось бы по жизни – без усилий, без затрат. Его надо было любить таким, каков он есть, – такими надо любить всех! – но вот Виктор был с этим категорически не согласен. Он все пытался перекроить характер сына на свой лад, разумеется, у него ничего не получалось, и он ужасно от этого страдал, так что мне было временами его невероятно жаль. Зато Таню, умницу и отличницу, младшую сестру Кости, сдержанную в чувствах и поступках, любили все. Хотя для этого большого великодушия, полагаю, не требовалось.

– Как будто не из одной утробы вышли! – горестно вздыхал Виктор.

И вот баба Аня прикатила в очередной раз в гости и попала с корабля на бал. В этот день собралась у Виктора вся баячивская знать: Сашка-завгар, он же наш родственник, милиция в лице двух своих колоритных представителей – самая что ни на есть местная власть, какой-то крепкий мужик – закавказец. Он бил себя в грудь и трубил зычно: «Я лезгинец!» Что он этим провозглашал, было не совсем понятно. У этого лезгинца росло четыре дочери, и по деревне упорно ходили слухи, что первая его жена, только разродившись третьей дочерью, как-то очень уж вовремя умерла – незадолго до того, как в дом вошла вторая, уже прилично беременная, женщина.

Тоня суетилась вокруг стола, накрытого в беседке, увитой плющом, – неподалеку от знаменитого пруда, в котором мы все еще надеялись когда-нибудь увидеть