– ведь ты этого хотела!» Я открывала глаза, протягивала руку – я хватала пустоту – такую явную, вполне материализовавшуюся до боли, до ломоты в сжатом кулаке. Потом я проваливалась куда-то и видела себя с ним уже на концерте, кажется, звучал орган, и музыка как будто расширялась и вот-вот готова была захватить нас в сумасшедший вихрь и бросить затем в узкую звездную реку. Потом был ужин при свечах и маленький букет крошечных голубых цветов с нежным тонким ароматом – на белой кружевной скатерти, – и все это на палубе роскошно белеющей в ночи яхты, на фоне огромной висящей над вздыбленной темнеющей горой луны и лилового шлейфа прибрежных фонарей. И я уже разговаривала с ним иначе, иначе запрокидывала голову и немного щурила глаза, – словом, делала все абсолютно не так, как свойственно мне в обычной жизни, когда у меня нет ни малейшего желания нравиться. А он все говорил и говорил, я мало что улавливала в тех завораживающих речах, помню лишь обволакивающий тембр его голоса, который обещал в будущем череду волнующих событий. Скептик и насмешник, он вдруг прикидывался неотшлифованным алмазом и шлифовать, разумеется, доверял только мне. Я забыла даже, что в иных ситуациях осторожность равна самосохранению. Я завороженно слушала его речи, я наслаждалась вином с привкусом любовного зелья, я восходила в своих мечтах до высот ослепительного счастья. А дальше каким-то неясным образом узкая звездная река превращалась в долгий темнеющий коридор с редкими лампочками над дверьми, и я шла и шла по этому мрачному коридору и стучала во все эти двери, да только мне никто не открывал, а когда все же открывали, я видела сплошь чужие лица. Они с трудом размыкали свои склеенные губы, что-то сбивчиво бормотали, горестно замолкая, но ни один из них не подал реплики, которой я так ждала.

Тоня приходила каждый день, варила какую-то кашку, я ела плохо – все казалось невкусным, от всего подташнивало. И я ужасно переживала из-за Ваньки, мне казалось, что он непременно пропадет без меня. В доме было по-прежнему холодно. Потом Тоня, проконсультировавшись у Виктора, где-то что-то подкрутила, и в хате начало теплеть. Она снова ушла, сказав на прощание, хотя я ей и слова не промолвила о Ваньке:

– Да ты не волнуйся! С Ванькой все хорошо – Виктор тетешкается. Как только температура сойдет, я верну тебе твою драгоценность.

Я представляла грубые руки Виктора и как он неумело управляется с крохотулей Ванькой, и это заставляло меня выздоравливать быстрее. Еще через два дня Тоня – ко всеобщей радости – вернула мне Ваньку, да в придачу притащила какую-то торбу, из которой чуть позже, после приступов бурного ликования по поводу воссоединения семьи, извлекла вышитую по краям, нежного цвета, старинную скатерть, накрыла ею стол, поверх постелила тонкую прозрачную клеенку, потом развернула широкий домотканый коврик, бросила его на пол, и наше жилище в один миг стало уютным и родным. Я испытывала к Тоне самые нежные, самые сильные чувства. Она спасла меня и Ваньку от неминуемой гибели.

А через неделю заболел Ванька. Я не находила себе места. Я знала, что маленькие дети редко болеют, у них обычно все еще силен материнский иммунитет, но все же это случилось. У него поднялась температура, и глазки утром затекли густым клейким гноем, так что на второй день он не смог вообще их открыть. Конечно, надо было бежать к детскому врачу, да только где он, тот детский врач? В центральной усадьбе фельдшерский кабинет пустовал, а ведь когда-то – по рассказам Тони – здесь был даже свой стоматолог. И снова нас спасла Тоня – она принесла какие-то глазные капли двух видов: одни темные, другие прозрачные, и я капала, капала их по очереди каждые три часа. Хотя еще надо было исхитриться, одной рукой зафиксировать Ванькин глаз, а другой попасть из пипетки прямо в узкую щелочку. Температуру мы сбивали жидким парацетамолом, он плохо помогал, но что нам оставалось делать! Я не выпускала малыша из рук целых три дня.

Дней через десять глазки очистились.

А потом в Баячивку пришла настоящая весна. Только ради этого стоило сюда примчаться. Заклубились пенным маревом сады, холмы покрылись изумрудной травой, воздух стал прозрачен и напоен ароматами, которых я не знала в городе. Мой сад покрылся красными пятнами дико разросшихся тюльпанов, вперемешку с белыми нарциссами они привнесли мажорное звучание в и без того торжественную поступь весны, крыльцо и веранду увил виноград, его нежные лозы потянулись к солнцу. Для глаз открывался такой простор, такой умиротворенностью веяло от дивных холмов, что я потихоньку стала приходить в себя, чувство уязвимости, незащищенности проходило, меня отпускала боль. Я больше не вспоминала о злополучной телеграмме.

Ванька на глазах превращался в розовощекого бутуза. Я стала давать ему понемногу деревенский творожок, чуть-чуть яичного желтка и скребла по яблочку в день. Яблок мне Тоня принесла мешок. На вид они были невзрачные, но Ванька за милую душу слизывал с чайной ложечки яблочную кашицу. Как только я вывозила его на бывшей Катькиной (Аленкиной подросшей дочки) коляске на просохшие дороги и начинала катать, он мгновенно засыпал. Первый раз, когда он улыбнулся во сне, я онемела от восторга. Мой ребенок счастлив, раз улыбается, пусть и во сне. Какие ангелы витают над ним, какие добрые вести и образы ниспосылают в его маленькое сердце?!

По ночам Ванька стал просыпаться лишь на короткое время – только для того, чтобы поесть. Я перепеленовывала его, осторожно выкладывала рядышком, и он быстро засыпал, смешно вытягивая во сне губки. Утром, когда я разворачивала его, он начинал потягиваться, радостно сучить ножками и ручками, гулить, корчить уморительные рожицы, – словом, минут пятнадцать-двадцать он пребывал в отличном настроении. Я делала с ним зарядку – он приходил в полный восторг, ласково разговаривала – он внимал каждому моему слову, напевала простенькие мелодии – он подвывал мне. Единственное, что меня огорчало, – в свободном состоянии он выкладывался дугой, закручивался этакой рыбкой, как будто мышцы с левой стороны животика были немного расслаблены. Я смотрела на него и ужасно переживала – словно доверенную мне очень важную работу я выполнила не самым идеальным образом.

Аленка отдала мне, как я уже рассказала, старую Катькину коляску, разбитую, обшарпанную, но все-таки она катилась по бездорожью, и это было главное. Теперь мы с Ванькой могли доехать до магазина, купить молока, хлеба, чая, сахара – такой минимальный паек постперестроечных времен – и на этом продержаться еще какое-то