Рядом с магазином находилась забегаловка под гордым названием «Кафе». Его содержала Надька – еще одна наша родственница. Вернее, ее муж Сашка был нашим с Тоней троюродным братом, а Надьку он привез из какого-то гуцульского села. Ни Сашку, ни Надьку мы знать не знали, пока не пересеклись наши пути в Баячивке на заре дикого капитализма. Надька оказалась девкой хваткой, взяла в аренду кафе, и торговля у нее покатилась как по накатанной. Потом она организовала выездную торговлю еще в четырех ближайших деревнях и пошла богатеть как на дрожжах. Продукты в Надькиных лавках шли нарасхват. Она ходила вся из себя прифранченная, завела себе молодого бойфренда, но и Сашку не обижала. Он был не по-деревенски элегантный, с благородной сединой, круглый, гладкий – весь лоснился. Его облик являл собой полное довольство жизнью, несмотря на Надькины измены. Вот только с детьми у них были проблемы – заниматься ими было абсолютно некому, да и некогда. Сашка как завгар принимал по расписанию благодарность от облагодетельствованных им клиентов, Надька моталась в райцентр за товаром, а их тринадцатилетний обалдуй караулил мамкину сумку, набитую деньгами, чтобы урвать хоть что-то от бешеных Надькиных доходов. Бедная Надька даже в туалет ходила с сумкой, полной гривен и долларов. Дочка их «успешно» училась в Харькове, проматывая то золотую цепь, то кольцо, то серьги, щедро даримые Надькой по поводу и без.

Завидев меня с Ванькой, Надька радостно бросалась мне на шею, дарила шоколадку, жвачку, чупа-чупс. И хотя Ванька еще не познал растлевающий вкус чупа-чупса, шоколада, а тем более жвачки, мы были благодарны ей и за это.

Следующим нашим пунктом в ровном течении дня было посещение Тони. Она была нам всегда неизменно рада, и это держало нас на плаву. Иногда она заигрывалась с Ванькой, тогда я становилась к плите и начинала готовить обед: какие-нибудь котлетки из Аленкиной коровы – той самой, что, по рассказам, в прошлом году застряла в болоте, да и напоролась там на разбитую бутылку, осколок которой разорвал ей на ноге сухожилие. И Аленке не оставалось ничего другого, как забить ту самую корову. Как есть эту бедную живность, вся история жизни которой проходила на глазах у хозяев, я не могла взять в толк. Может, поэтому Аленка и не ела сама ту корову, а продавала ее по частям Тоне. Однако я сомневаюсь, что Аленка была столь сентиментальна. Шея коровы туго крутилась в мясорубке. Я изо всех сил прижимала телом стол к окну – чтобы он не плясал при каждом повороте ручки мясорубки. Когда фарш был готов, я добавляла в него картофелину или морковку, а иногда и то и другое, лук и специи – все, что было под руками, делала круглые маленькие котлетки, слегка обжаривала их и долго тушила на маленьком огне. Виктор, приходивший на обед, подозрительно долго разглядывал мои котлеты, прежде чем решался проглотить одну из них, – они не были похожи на Тонины, как следует прожаренные на сковороде и оттого темные и с сочной корочкой. Он осторожно надкусывал первую, пытаясь понять, что же это такое, он делал это точно так, как Ванька впервые пробовал яблоко, а потом – ничего! – ел, вполне наслаждаясь.

– А было бы неплохо завести двух, а то и трех жен, – вдруг говорил он мечтательно. – Одна на кухне, другая с детьми, третья в спальне.

– А ты справишься? – беззлобно спрашивала Тоня. – Особенно в спальне?

Как-то раз, в конце мая, когда я была особенно в ударе, а может быть, просто очень голодна (все-таки Ванька рос и становился больше, а я, соответственно, меньше), я приготовила у Тони чудный плов в честь выходного дня – из молодого крепкого петушка, которого Виктор с утра приговорил к закланию. Вообще-то, видеть, как я уже сказала, как в твоем дворе что-то бегает, подобно Аленкиной корове или бедному Тониному петушку, а потом из этого готовить супчик или жаркое – это отдельный разговор, это не для изнеженных городских душ. Так вот, я сварила из шейки и грудки бульон, залила им два стакана длинного риса, который высыпала на предварительно обжаренное с морковью и луком мясо, все пересыпала изюмом. А через час мы сидели в роскошном Тонином саду – над пловом, приготовленным по рецепту моей бабушки (другой, не той, что была общей у нас с Тоней), вдыхали его волнующий аромат, вспоминали бабушку. Я покачивала ногой коляску с Ванькой, когда увидела во дворе Любашу, прикатившую нежданно из Никитовки, – Аленкину маму и нашу с Тоней двоюродную сестру в одном, как теперь говорят, флаконе.

– Ну, у нее просто нюх, – прошипела, не слишком радуясь приходу гостьи, Тоня и тут же сделала радостное, изумленное лицо навстречу сестрице. – Заходи, заходи, Любаша – как раз вовремя! Как там наша Никитовка стоит?

– Стоит! Что с ней сделается, будь она неладна!

Я засмеялась про себя на такое Тонино лицедейство, но и вправду было от чего разозлиться Тоне – у Аленки все ломилось от живности, а Любаша по запаху прибежала с другого конца деревни на плов из нашего тощего петушка. А мясо его было хоть и нежное, но настоящее, не то что у наших магазинных кур.

– Как отец? – спросила Любаша меня. Если ее кто-то и волновал, то не я и не Ванька, а разве что мой отец – все-таки единственный Любашин дядька.

Любаша с безразличием взглянула на Ваньку.

– Мальчик? – спросила она равнодушно. В ней чувствовалась усталость. Она была старше Тони на восемь лет и на восемнадцать – меня.

В тот вечер мы поздно разошлись, за семечками вспоминали всю нашу родню, можно сказать, историю клана. Я была крайне изумлена тем, что моя память сохранила так много подробностей из самого раннего детства и среди них главное – это чувство принадлежности к большой семье и обласканности ею.

На следующий день мы с Ванькой прикатили к Тоне к обеду. Работяги, которых нанял Виктор, как раз чистили колодец – был самый разгар работы. Когда один из них появился на поверхности, я увидела, что он был весь в грязи, но даже сквозь темный слой чернозема проглядывали черты опустившегося человека.

– Иди помоги Тоне на кухне, – буркнул мне Виктор, хотя видел, что Ванька не спит. Я поставила коляску под раскидистой грушей, показала взглядом Виктору, мол, поглядывай, и отправилась к Тоне на кухню. Меня ждала гора грязной посуды – более тонкую работу мне не доверяли, разве что в экстремальных случаях, но сегодня, видно, был