карпов. Стол ломился от яств: дымилось жаркое, зажаренное до хрустящей корочки, зазывно поглядывали на гостей чебуреки, аппетитной горкой были выложены котлетки. Потихоньку прирастал Тонин двор живностью, вовсю доилась корова, а значит, были и масло, и сметана, и творог.

Костя, приехавший на день раньше, присоединился к пьянке-гулянке, стал пить наравне с мужиками, конечно, упился, и Виктор не выдержал, заорал при всех:

– Не можешь пить – не пей! Но позорить отца я тебе не позволю! – и залепил ему мощную затрещину.

Не думаю, что Виктор собирался бить его всерьез – с чувством, с толком, с расстановкой, вряд ли так думала и баба Аня, но сердце ее не выдержало. Выкричавшись на пороге дома – несколько вдали от злосчастной беседки (все-таки понимала: незачем посвящать чужих в семейные дела), она в очередной раз гордо заявила Тоне, что ноги ее здесь больше не будет! И – что вы думаете? – как сказала, так и сделала! Не дождавшись гостинцев, которые Тоня суетливо начала собирать для нее, с несколько помятым достоинством покинула Баячивку – теперь уже навсегда. Ох уж эта гордая ее непримиримость, неуступчивость, взбаломученность! Как трудно потом восстанавливать порушенные отношения!

– В этом доме только моей собаке дозволено лаять, – глумливо кричал вслед уходящей теще вставший из-за стола Виктор, – да и то не громче меня!

А на следующий день он был такой несчастный и жаловался мне на всех – на бабу, на Тоню, на сына. Вот только Танечка никогда не вызывала в нем отрицательных эмоций.

– А Тоня тут при чем? – решила заступиться я за Тоню.

– А чего она злобно молчит?

– Так ведь ей труднее всех!

– Ну почему она такая – неуютная? Почему ты не она? Ты все понимаешь – тебе не надо ничего объяснять. Женя, ну как мне не поить их и не кормить? Они же здесь власть.

…По ночам мне бывало страшно. Чья-то невидимая могучая воля швырнула нас с Ванькой в эту распластавшуюся среди застывших холмов деревеньку, в эту степную глушь, где время тягуче, как масло взращиваемого на этой земле подсолнечника. Я подолгу лежала с открытыми глазами и прислушивалась к Ванькиному ровному дыханию. Меня будоражили ночные звуки. Я казалась себе такой маленькой и затерянной в просторах Вселенной. Я как будто видела себя и Ваньку из бесконечного космоса – на нашей многолюдной планете. С космических высот она не казалась мне ни столь огромной, ни столь заселенной, во всяком случае, среди покатых холмов Баячивки мы были если и не совсем одиноки, то, по крайней мере, и не затерянными в толпе. Я прислушивалась к ночным звукам, я ждала, когда припозднившийся сосед – всегда чуть-чуть пьяненький дед Гришаня – пройдет по деревне, и тогда забрешут собаки, или если страх не давал заснуть до утра, то я слушала, как петухи возвещали о начале нового дня. Если же среди ночи я пересиливала свой постыдный страх, я брала одеяло, шла в сад, в котором все дышало ночной свежестью, расстилала его на широкой скамейке, дверь в хату, занавешенную марлей от комаров, оставляла открытой, чтобы услышать Ваньку, если он проснется. Я ложилась на широкую скамью и начинала смотреть в звездное небо. И такими мелкими казались мне мои обиды, такими убогими отдельные персонажи, такими никчемными иные человеческие страсти – под звездным куполом я поднималась до космических высот, до ощущения причастности к божественному замыслу.

По утрам, если Ванька давал мне передышку, я занималась огородом. Тоня бросила в мою землю пригоршню семян. И я со сладострастием сеятеля стала ждать, когда проклюнутся первые ростки, потом окрепнут, потом появится первый изумрудный пупырчато-матовый огурец; холодный на ощупь, почти полированный первый помидор; початок ранней, скороспелой, такой совершенной в своем архитектурном решении кукурузы. Я брала в руки землю, растирала ее. Я никак не могла взять в толк, как из этой грязи вырастает, выкристаллизовывается гладкий, красный, такой приятный на ощупь помидор; как вылущивается сладкий, с мелкими семечками, огурец; прекрасный в своей форме початок кукурузы. Я никак не могла взять в толк, как из этих слепленных частиц черной жирной массы получаются благоуханные, чистейших окрасок цветы, упоительного вкуса абрикосы, сливы, виноград. Я, конечно, изучала в школе основы органической и неорганической химии, да только она так и осталась для меня абстрактной наукой. Сколько всякого хлама заложили нам в голову! А вот объяснить, сделать понятнее и ближе непостижимую тайну рождения Земли и жизни на ней – в этом наука все так же бессильна, как и сто, и тысячу лет назад. Мне стало казаться, что здесь, в деревне, я стала постигать главный и сокровенный смысл бытия. Быть может, я была еще не готова сформулировать его до конца – слишком уж тонкая материя, но то, что я приблизилась к пониманию чего-то первозданного, – в этом у меня не было никакого сомнения. Все проблемы, с таким трудом решаемые в редакции моей газеты, выглядели здесь нереальными, надуманными, абсолютно не стоящими того, чтобы тратить на них жизнь…

Однажды я наткнулась на нашего соседа, того самого, о котором мне говорила баба Аня, что он будто бы интересовался мной и Ванькой. Встретила его в магазине, в центральной усадьбе. Он поджидал меня на выходе.

– Вы домой? – как-то без интонации, скучно спросил он. – Идемте вместе.

Он помог мне нести мою сумку. Хотя, если честно, его общество нисколько не обрадовало меня. Я и сама донесла бы сумку запросто, хотя надо было идти километра три, и при этом Ванька прилично оттягивал рюкзачок. Мы долго и напряженно молчали. Первой, как всегда в подобных случаях, не выдержала я.

– Как вас звать?

– Иван.

– Вы работаете?

– Да какая тут работа? Перебиваюсь на сезонных заработках. Да еще что украду. А так в основном держимся своим хозяйством.

– Гусями, что ли? – спросила я, но, наверно, как-то не так спросила, потому что он сразу же поджал губы, а потом выдавил из себя:

– А хоть бы и гусями. И потом, кому какое дело? А вот вы сами как тут оказались?

– Я гощу у своей сестры.

– Гостите? Это теперь так называется?

– А почему нет?

– Ну да ладно.

И мы снова замолчали, каждый уязвленный в своих лучших чувствах.

Днем позже Виктор вернулся из Сашкиных гаражей и передал мне привет от соседа.

– И когда вы успели с ним подружиться? – спросил он меня, смеясь.

– Тамбовский волк ему подруга, – буркнула я.

– Между прочим, он пригласил тебя в гости.

– Обойдется!

Неожиданно сосед заявился к Виктору сам – как раз