станции – к убогому железнодорожному вокзальчику времен прошлого столетия. Меня никто не встречал. Моему приезду никто не радовался. Я была один на один с жизнью. При этом у меня на груди в рюкзачке посапывал мой двухнедельный сын – самое большое счастье в моей жизни и самое большое испытание.

Я подошла к единственному окошку в зале ожидания, оно было закрыто, и я постучала в него. Никакого результата. Я постучала еще раз, но уже настойчивее. Когда минут через пять оно все же распахнулось и я увидела сонное недовольное лицо, я спросила, – наверно, очень робко, потому что тетка сразу же сжалилась, а может, ее растрогал вид младенца в рюкзачке, – я спросила, как мне добраться до Баяков.

– До Баячивки, маебутэ? – переспросила она. – Да як жэ ты с дитем малым та с сумкой? Туды ж бильшэ, чим пъять километрив будэ, та шлях зов-сим разруины.

– А может, кто подвезет? Я заплачу.

– Ну, попытай свого щастя, – маебутэ, и подвезэ. Тильки машина не пройдэ. Хиба шо яка подвода.

Я вышла из здания вокзала. Сумка оттягивала руку. На углу я увидела нечто, напоминающее очертаниями почту, и побрела в том направлении. Это оказалась на самом деле почта. На последние разменянные гривны отправила родителям телеграмму со словами раскаяния о том, какая я неблагодарная дочь. Я просила их не тревожиться. Обещала непременно исправиться. Я раскаивалась и в самом деле. Ведь не война же, в конце концов, думала я, не великое переселение народов, чтобы вот так с грудным младенцем отправиться в другую страну – налегке, не имея в сумке и одной смены белья.

Я вышла на дорогу. День медлил на переходе к ночи. Небо было серое и низкое. Ветер рвал мои волосы, и я набросила капюшон. Пахло влажной черной землей, птицы тревожно носились над полями – во всем чувствовалось приближение весны – той ранней, которая подобна осени. Сапоги мои стали тяжелыми от налипшей грязи, они были безнадежно испорчены. «А ведь когда-то я отвалила за них круглую сумму», – равнодушно подумала я. Я тащилась из последних сил, мне хотелось присесть, отдохнуть, покормить малыша, он слабо попискивал в рюкзаке – видно, воздух, напоенный терпкими запахами жирной земли, опьянил и его. Но присесть было негде. Закончились хаты, впереди лежала бесконечная дорога, скудные горизонты. Сумка оттягивала мне руку, я постоянно перекладывала ее из одной в другую, пока не поняла, что это ничего не меняет, – я делаю это практически поминутно. Я остановилась у обочины, раскрыла сумку и вывалила из нее все грязные пеленки Ваньки, которые накопились за дорогу, и, хотя по объему сумка резко похудела, легче она не стала. Через полчаса я снова остановилась и выбросила в канаву четыре коробки с молочными смесями, кроме одной, которую я оставила в качестве «НЗ». Ванька вел себя сносно, и это давало мне силы идти. Через полчаса я заметила впереди какое-то деревянное строение, напоминающее очертаниями то ли церковь, то ли часовню. В прошлый мой приезд его здесь не было. Минут через десять я поняла, что не ошиблась. Я бросила сумку у входа, мне было все равно, украдут ее или нет. Да и красть здесь ее было абсолютно некому, не говоря уже о том, что и поживиться-то было особо нечем. Я вошла, внутри все было очень скромно – иконостас по центру, свечи перед аналоем, какая-то старушка неистово молилась на коленях у иконы Божьей Матери, маленькая девочка в огромных резиновых ботах стояла рядом, понуро опустив голову. Мелькнуло лицо немолодого, в черном, священнослужителя. Очень хотелось присесть, но нигде не было ни одной скамьи, и я приткнулась к стене, закрыла глаза и постояла минут десять. Я попыталась вспомнить хотя бы одну молитву. С трудом, своими словами, совсем неумело прошептала «Отче наш», а потом слова раскаяния и благодарности, мольбы о прощении и надежде – все перемешалось в моем воспаленном мозгу – полились легко сами, со слезами вместе.

Когда я вышла из храма, было уже достаточно темно. Наверно, я одолела еще километр, за спиной вдруг послышался звук несмазанной телеги. Вскоре – я все-таки нашла силы обернуться – увидела ее позади: белеющее в ночи пятно своими размытыми очертаниями напоминало лошадь, она понуро тащила за собой раздолбанную телегу.

– Сидай, – сказал мне возница, поравнявшись со мной. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь мне. Я сама забросила сумку, потом аккуратно положила на солому Ваню, потом с трудом взобралась сама, при этом мне пришлось стать спиной к подводе и подпрыгнуть, и только затем взяла малыша на руки.

Всю долгую ухабистую дорогу нас трясло, подбрасывало, я повизгивала на колдобинах, цепляясь одной рукой за борт телеги, другой изо всех сил прижимая к себе Ваньку. Мужик не проронил ни слова. Ему было неинтересно – ни откуда я еду, ни к кому, ни зачем. Я была благодарна ему за это. Я была благодарна всем, кто не вламывался в мою жизнь, не обливался надо мной слезами. Мы въехали в небольшой лесок, лошадь зафыркала. Минут через пять среди деревьев мелькнула большая вода. Пахнуло сыростью и тревогой. На какой-то момент я будто очнулась – в недоумении оглянулась и как бы увидела картинку со стороны: мрачный в ночи лес с уродливыми остовами кряжистых деревьев, заросший пруд с сухими стрелками камышей, впереди – широкую спину мужика в грубом тулупе и за ним… себя с ребенком на руках. Зачем я здесь? Что ищу в чужой стороне?

У самой деревни, раскинувшейся на километры, а эта протяженность определялась даже в ночи по редким огням, возница спросил:

– Дэ тэбэ везты?

– Серебряковых знаете?

– А хто ж их не знае? Пивроку тильки живут, а вжэ прославились, – ответил он равнодушно и повез меня дальше.

Когда мы остановились у вросшей в землю хатки с покосившимся, а кое-где и вовсе провисшим забором, забрехали собаки всей деревни. За забором в свете единственного фонаря я увидела старый, добитый, трофейного вида уазик. «А ведь мы с Ванькой вполне могли приехать со станции на нем», – подумала с запоздалым сожалением я. Минут через пять вышла Тоня. Она всплеснула руками так, как всегда делала наша бабушка, вот только теперь я поняла, насколько она на нее похожа. Тоня запричитала:

– Ой! Что же это такое! Не предупредила, не позвонила. Мы бы встретили тебя на машине. А что же это у тебя в рюкзаке? Никак дите? О Господи!

Мы вошли в хату. Меня обдало удушливой волной деревенского жилья. Я